Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 4)

— Как не надоест этим женщинам ежедневно, из года в год, одни и те же веши, — говорил, пожимая плечами, Рылеев, — хотя-бы что нибудь новое, оригинальное. Я на их месте сошел бы с ума, мне было бы стыдно выступать ежедневно с одними и теми же номерами.

— Времени нет у них заниматься этим, ведь, сцена у них лишь придаточное занятие. Они посвящают свою жизнь и служат не кафешантанной сцене, а кафешантанному ресторану, и все их время идет на это служение. День у них для сна и отдыха, когда, же им учить новые номера. А главное, раз это не важно, тогда для чего и трудиться.

— Но это скучно, меня раздражает однообразие кафешантанного репертуара, мне хочется свистеть.

— Отправят в участок, — усмехнулся Сквернов, — и наконец ты забываешь то обстоятельство, что не все же посетители ежедневно бывают здесь и слушают одно и то же.

— Пожалуй, — согласился Рылеев, — но кафешантаны можно посещать только для того, чтобы проводить время с певицами. Платить же деньги ежедневно для того, чтобы слушать их, — я этого не понимаю!

— Ты прав, и потому я тебе советую послать за Дубровиной и Лили-Бон, они уже окончили свое и скоро будут готовы. Здесь, действительно, скучно, и мне хочется есть.

— Скажи, — проговорил, понизив голос, Резунов, как будто за себя и своих товарищей, — ты при деньгах? Сегодня у нас были крупные платежи.

— Пустяки, — ответил лениво Рылеев, — я получил сегодня аренду с Игнатовки... Пойдемте, господа...

Все встали и лица приятелей Рылеева сделались оживленными, хотя, переглянувшись, они как бы смутились друг перед другом. Перспектива широко покутить на счет Рылеева, который был для этого в подходящем настроении и при деньгах, все-таки соблазняла их. Стуча стульями, они оставили ложу и направились к коридору, ведущему к отдельным кабинетам. У порога их встретил с низким поклоном Ольменский и черная шеренга подобострастно и однообразно кланявшихся официантов. Ольменский быстро побежал к дверям кабинета, открыл их, Рылеев с приятелями очутились в большой комнате с ситцевыми обоями, веерами и китайскими зонтиками на стенах, низкими диванами и бумажными фонарями, с нарисованными на них золоченными полумесяцами. Это был турецкий кабинет.

Когда спектакль окончился, было уже за полночь; ресторан сразу повеселел и оживился. Он наполнился говором и шумом, звоном посуды и хлопаньем пробок. Зал с трудом вмещал ту публику, которая возымела охоту продолжать развлечение за бутылкой вина среди ужинающего и пьющего народа, в атмосфере, наполненной ночною сыростью, запахом жарких и табачным дымом. Среди белых столов, пестревших посудой, то и дело шмыгали черные фигуры официантов, на которых светлыми пятнами выделялись их салфетки. Одни мчались с большими серебряными блюдами, над которыми поднимался пар от кушаний, другие спешили с подносами, уставленными бутылками и рюмками. Несмотря на то, что двигаться между столиками и гостями было неудобно, так как проходы были узкие, официанты действовали никого не задевая и никого не беспокоя. Казалось, вот-вот один налетит на другого с подносами, стаканами, бутылками, что; все полетит и разобьется вдребезги, а от соусов пострадают и виновники, и ближайшие гости. Но ловкие официанты пролетали один мимо другого, и ничего даже не звякнуло у них на подносах...

Общий говор увеличивался, шум становился однообразнее, все превратилось в картину общего пьяного времяпрепровождения людей, опорожнивших эту массу всевозможных форм, цветов и величин бутылок с винами и водками. Воздух густел от табачного дыма. Сидевшие за столами люди беседовали, сильно жестикулируя; у одних лица были красные и потные, а у других бледные и усталые. За редким столом не было женщины, набеленной, с подведенными глазами, в ярком платье и с пестрой шляпой на голове, с большими перьями и бантами, Костюмы, поддельная краска лиц и взбитые оригинальные прически, сразу отличали этих женщин. Кафешантанная жизнь была в полном разгаре, и певицы в вычурных нарядах играли важную роль в яркой картине ночного, общего кутежа незнакомых между собою людей. Всех собирала под одной крышей, сближала и роднила любовь к беспечному и веселому времяпрепровождению в обществе чужих, но близких им по наклонностям женщин, в отношении которых они не имели никаких нравственных обязательств. Всех соединяла уверенность в том, что общее пьянство, фамильярные и короткие отношения во всех проявлениях, основаны исключительно на стремлении к безмятежной, легкой жизни, не создающей тяжелых обязанностей, тревог и волнений. Всем казалось, что им иначе дышется в ночной атмосфере кафешантана, вдали от семей, службы, горячего воздуха и раскаленных мостовых. Царившие здесь женщины вдохновляли собравшееся разнообразное общество из офицеров, студентов и франтов, стариков и молодых, всех возрастов и общественных положений, характеров и темпераментов. Красивые, возбужденные от вина и мужского общества, кафешантанные певицы громко смеялись, возгласы их, взвизгиванья, торопливый, резкий говор на разных языках и искусственный хохот, господствовали над всем шумом пьяного веселья. Но, вместе с тем, роль хозяев играли мужчины, хотя в то же время они были и гостями. Мужчины требовали кушанья и напитки и угощали своих дам, считавших своею обязанностью развлекать угощавших их мало знакомых людей, быть веселыми и жизнерадостными. На большинстве столов сверкали серебряные ведра, из которых выглядывали горлышки бутылок, с наброшенными на них салфетками.

Женщины переходили от стола к столу, садились, покидали одних гостей для других, бегали по зале, шутили, переговаривались с гостями, кричали что-то, не доканчивали фраз, хохотали и резко жестикулировали. Все были возбуждены, и трудно было отличить пьяного от трезвого, поведение мужчин и женщин казалось странным и ненормальным. Общую картину ночного разгула дополняли певучие металлические звуки мандолин и гитар, извлекаемые группою брюнетов с закрученными усами на полных физиономиях. Брюнеты были в бархатных брюках, в красных поясах и синих рубахах, поверх которых выделялись желтые шарфы. Хотя эти, очень похожие друг на друга, брюнеты именовались в афишах андалузскими студентами, но они скорее напоминали греков, продающих туфли и губки, и других проходимцев.

В проходе между ложами виднелась круглая фигура Пичульского, который облокотился о барьер и внимательно следил за жизнью в его учреждении. Он видел, что выручка этой ночью должна быть большая, на лицо было много кутил, кафешантанных завсегдатаев, и вечер казался очень удачным. Присутствие Пичульского имело большое влияние на деятельность певиц и ресторанной прислуги. Официанты старались еще ниже и подобострастнее кланяться гостям. Немедленно они бросались на стук ножей о тарелки, ибо взгляд директора сейчас же поворачивался в ту сторону. Певицы старались больше пить и веселить гостей, чтобы опоражнивалось большее число бутылок. Когда на певиц взглядывал Пичульский, они сейчас же обращались с каким либо заказом к официанту, и тот мчался в буфет. Также старался, что было сил, Ольменский, стройная фигура которого то и дело появлялась то у одного, то у другого стола. Он почтительно спрашивал у кутящих гостей и строго внушал что либо официанту. Иногда он убегал после слов гостя и возвращался с какой либо певицей. Она покорно следовала позади серьезного Ольменского и издали уже осматривала своих будущих ухаживателей. В нескольких шагах от стола, Ольменский становился с певицей крайне почтительным, пропускал ее вежливо вперед и затем представлял ее сидящим за столом гостям. Мужчины двигали с шумом стульями, вытирая в то же время губы салфетками и продолжая жевать, вставали и протягивали фамильярно певице руки с таким видом, словно они давно с ней знакомы. Ольменский, очутившись близко от Пичульского и встретив его взгляд, подбежал к нему.

— Ну что, как Лаврецкая? - спросил директор.

— В кабинет к аптекарю не хочет итти, но кое - что сегодня сделала.

— Что же именно?

Ольменский усмехнулся.

— Она сегодня ужинает за двадцатью столами, везде заказала яичницу, опрокинула по две рюмки ликеру, потребовала по бутылке вина и нигде ничего не пила и не ела, только вино разлила по стаканам. Студент ее следит за ней.

— А что же гости, не сердятся? — спросил антрепренер.

— Пока нет, — пожал плечами Ольменский, — даже не замечают. Один подошел ко мне и говорит: вот с такой певицей приятно посидеть. У ней нет в мыслях непременно обставить вас, накрыть, заставить истратиться. Требования у нее скромные, яичница да вино, сейчас видно порядочную девушку.

Пичульский не мог удержаться от улыбки, что обрадовало Ольменского.

— Ее ждет аптекарь, и я постараюсь отправить ее туда попозже, когда она здесь достаточно поработает, — сказал он.

— А кто в турецком?

— Рылеев с компанией. У них Де-Колье сидит, а Рылеев зовет Дубровину. Он не на шутку влюблен в нее, хотя не показывает виду. Но Дубровина обиделась на него-и сидит в кабинете у вице-губернатора. Оказывается, что вице-губернатор был с нею раньше в Петербурге знаком, когда он был студентом, а она гимназисткой. Ну, и стали вспоминать старину — две бутылки ре-дереру уже потребовали. Но Рылеев сердится.

— Надо его удовлетворить как нибудь.