Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 16)

Юноша с неудомением посмотрел на него, но затем, вдруг догадавшись в чем дело, ответил, не будучи в состоянии удержаться от улыбки, даже смеха.

— Как зовут меня? Николай Рябинин.

— Колька, значит — будем знать.

— А вас как? — поинтересовался в свою очередь Рябинин.

— Меня — Митька!

— А по фамилии?

Митька поворотился к нему и в свою очередь с улыбкой спросил:

— А тебе на что моя фамилия? Митькой зовут — по имени «Корявый».

Рябинин снова улыбнулся, хотя не понял, почему Митька назвал себя корявым, но больше вопросов ему о его фамилии не задавал. Митька стал расспрашивать Рябинина о его прошлом; кто он и откуда, и, первым делом, поинтересовался, сидел ли он в тюрьме. Рябинин поспешил уверить его в противном и затем вкратце рассказал, что отец его был приказчиком и учил его в гимназии, так что он уже до третьего класса, дошел. Но затем отец умер от чахотки, семья впала в нужду, а мать стала путаться с управляющим дома, где они жили. Вследствие этого в семье пошли раздоры, сын пошел на мать, управляющего стал гнать. Кончилось тем, что управляющий победил, и Николаю перестали давать дома есть, вечно попрекали и гнали. Пробовал было он за работу взяться, к судье поступил, затем в мещанскую управу определился, да работа никак не клеилась, голова всегда семейными делами занята была, душа всегда ныла. Вечные огорчения, попреки и положение меньших братьев и сестер, которых управляющий, словно отец, бить начал, кружили ему голову. Он ходил сам не свой и наконец бросил мать, семью, решил уехать искать самостоятельного куска хлеба, пробивать себе дорогу, в надежде сестер и братьев взять от матери, как-нибудь отомстить ей и с управляющим счеты свести. Да только плохо рассчитал Николай. Дом-то он оставил, да вместо работы, которой не находилось, он стал по ресторанам ходить, водкой баловаться. Беспечно проводил он день за днем, пока кой-какие деньги были, в надежде успокоиться и все-таки определиться куда-нибудь. А там, как на зло, он паспорт потерял, а без него, ведь, у нас, хоть какой ни будь честный человек, никуда сунуться нельзя, переночевать даже не пускают. В это же время он узнал, что сестренка Катя от дифтерита умерла, мать брата к сапожнику на пять лет отдала, а главное — с брюхом от управляющего ходит. Совсем растерялся Николай, как сонный сделался, хоть руки на себя наложи. Работу все обещают, подождать просят. И так ходил, как потерянный, Николай изо дня в день, пока не остался без денег, с одной надеждою на пальто. Последние два дня ничего не ел, и это ясно видел Митька, внимательно слушая его и глядя ему в лицо.

— Да, да, — проговорил Митька, — все так, у каждого свое горе, каждый за что-нибудь терпит, каждого червь какой-либо грызет. Зайдем-ка, брат, сюда, здесь ребята бывают, — закончил он, входя с Рябининым в темный небольшой трактир.

Последний полон был чернорабочими, торговцами, нищими и всяким сбродом. В трактире шумели, кричали и стучали чашками; какой-то фабричный в углу пел грустную пьяную песню, кто-то неистово и упорно восклицал: «чокнемся, чокнемся». Воздух был насыщен запахом человеческого пота, соленой рыбы, прогорклого масла и сырости, словно весь трактир со всею мебелью, стенами, народом и посудой прел и испускал из себя этот тяжелый запах трущобы. Митька, протолкавшись к стойке, поздоровался с хозяином, высоким, и худым человеком со впалой грудью, реденькой седоватой бородкой и гнилыми зубами. При виде Митьки его бесстрастное лицо ничего не выразило; он подал ему руку, и затем налил из графина одному мрачному субъекту, протянувшему через стойку стакан и пробасившему «еще дай!» с таким видом, словно он решился на что-то очень важное. Митька стоял около стойки, а хозяин, не обращая на него никакого внимания, вяло поглядывал своими свинцовыми глазами на обращавшихся к нему половых и гостей.

— Делов нет, Григорий Иванович, — наконец, почесав в голове, проговорил Митька.

Хозяин, хотя устремил вопросительный взгляд на дверь, у которой заспорили о чем-то половой и трубочист, но в то же время сказал: «Что-ж, разленились вы все, видно; деньги, должно быть, завелись — тогда-бы долг лучше отдал».

Митька пожал плечами.

— Странный вы человек, Григорий Иванович, — как будто не знаете, что все ребята без делов ходят. Ванька, «засыпался», Сашка с Яшкой «засыпались», не везет, надо линию переждать. Линия такая уже бывает, за что ни возьмись, все сорвется, да и только. А что за охота на сидку пойти! Недавно только свой срок отбыл, погулять хочется.

Митька вздохнул, а Григорий Иванович помолчал, переложил огурцы на тарелку и наконец, продолжая смотреть в сторону, ответил:

— Да, но надо и о долге подумать. Вашего брата, жалеешь, в трудную минуту помогаешь, а что касается расплаты, то вам и думки мало.

— Заплачу, не бойся, разве в первый раз. Сегодня на, маленькое дело наткнулся, да не вышло. Ведь, я только двадцать рублей виноват, больше было — и то отдавал.

— Ты поспеши, деньги нужны. Ты вот ходишь себе, как офицер, тебе и горя мало, а мне казенный налог платить надо. А если бы я собрал то, что за вашим братом имеется, то и внес бы. Все вы так рассуждаете.

— Принесу, принесу, как Бог свят.

Митька замялся.

— Я хотел было просить, Григорий Иванович, не можете ли мне еще маленького дать, чтобы ровно четвертная была за мной, — проговорил парень.

Григорий Иванович только махнул рукой.

— Нет, брат, это у меня не пройдет, — сказал он, — сначала старый долг отдай.

— Да, ей-Богу, — воскликнул Митька, — на днях принесу. Вы думаете, я не вижу, что за дело надо взяться. Я и имею дело, да только походить надо около него, сразу не дается, большое дело.

У Митьки ничего не имелось в виду, но он хотел смягчить хозяина и потому соврал, что выбрал место для совершения кражи.

— Говори это другому, — усмехнулся Григории Иванович, — знаем мы эта дела, уж такой народ вы блатной, только поверь.

Митька даже обиделся таким недоверием.

— Чтоб мне матери не видеть, — воскликнул он, — если вру. Да вот с ним и иду, его «на цинке» поставлю.

Парень указал на стоявшего невдалеке Рябинцна, у которого от запаха трактира еще более обострялось ощущение голода. Он мало что разбирал из разговора и только ждал с нетерпением, когда он окончится.

Хозяин взглянул на Рябинина и сказал:

— Не видел, кто такой? Выпустили только?

— Какое! — Митька засмеялся, — это еще целый. Из дома выгнали. Два дня не емши ходит. Дикофт полный. Я ведь, из-за него и прошу больше, да и подготовиться надо — фомку купить, пилку, свечу, потому, говорю вам, что дело серьезное.

— «Фомку» я тебе дам,. у меня там много ребята оставили, да свечу и пилку дам, — согласился трактирщик, — только скажи, какое дело.

— Да, скажу вам, — замялся Митька, не зная, что выдумать, — дело верное. — Митька перегнулся через стойку: — на бульваре один генерал за-границу уехал, а квартиру оставил. Дворник, мой приятель, ну, я и пойду туда. А там «барахла» много и, как сказывал дворник, образа в серебряных ризах...

— Гм... образа нельзя трогать, грех, — задумчиво проговорил трактирщик, которому дело понравилось, что сейчас заметил Митька.

— Да разве Богу нужно серебро, — стал он убеждать его, — Бог и без этого обойдется, лишь бы образ его остался. Там с полпуда серебра, потому вся стенка, как у архиерея, в образах. Генерал сильно святой, до Бога всегда лезет.

— Что-ж, дело подходящее, дай тебе Бог. Только действовать надо осмысленно. Товарища хорошего ли выбрал?.. Коли еще целый, опасно.

— Лучше, Григорий Иванович, лучше, по крайней мере, не продаст. Теперь, ей-Богу, ни с кем дела нельзя иметь. Как поймают «лягавые», два раза ему по морде махнут, он и подсевать начинает. То говорит, чего даже и не было. Ужасно дрянной народ: ни совести, ни стыда — хуже бабы. Никому я теперь из ребят не верю, за рубль каждый продаст. Меня бы кажется по куску резали, ни за что бы на товарища не сказал. Убил бы, ей-Богу, такого, ежели бы узнал... хуже собаки. В душу войдет... а там и подсевает.

Митька даже побледнел, рассказывая о коварстве товарищей, и, повидимому, его мысль вполне разделял трактирщик, который порылся в ящике и подал Митьке пять рублей золотом.

— Правда, ежели бы все были такие, как ты, мало бы что знали «лягавые». Ты на счет этого молодец, — похвалил Григорий Иванович, — смотри, дело-то оборудуй.

— Спасибо, будьте спокойны. Двадцать пять, значит, за мной? — сказал довольный Митька.

Трактирщик, кивнул ему головой, и Митька с Рябининым отправились к одному из столов в конце комнаты.

Митька, сейчас приказал половому подать чаю, потребовал хлеба, колбасы, яиц. Митька уплетал за обе щеки, с алчностью здорового, проголодавшегося человека, при чем он два раза подбегал к стойке и выпивал по стаканчику водки. Рябинин же от водки категорически отказался. Ел Рябинин не много, выпил чаю да съел два яйца, которые еле осилил, на что обратил внимание Митька.

— Чего ты так мало ешь, уминай за два дня, — сказал он с довольным смехом, вполне насытившись и придя в хорошее и беспечное состояние духа.

— Не могу больше, — ответил Рябинин, — думал, что вола съем, а как стакан выпил, то и насытился!

Рябинин, довольный, что поел, вздохнул и несколько оживился, а Митька заявил тоном авторитета:

— Это всегда так бывает, когда долго постишь. У тебя все отвыкает от пищи, и потому не лезет... А хорошо после голода поесть, приятно так, правда? В особенности после чаю, очень хорошо? Напрасно ты только водки не выпил, сразу бы преобразился...