Григорий Березин – Меч и щит (страница 11)
Но мать оставила мои слова без внимания. Пока я отходил, у нее нашлось время увидеть соединенную со мной арканом девушку. И, судя по лицу королевы, появление девушки занимало ее больше, чем тайна амулета.
— А это, — обманчиво мягким тоном осведомилась она, — кто еще такая?
— Она — моя пленница, — ощетинился я, внутренне сжавшись и думая, что мне предстоит сейчас выдержать еще одну битву.
Но, к моему величайшему удивлению, мать не устроила скандала. Она только улыбнулась и спросила:
— А ты хоть знаешь, что с нею делать?
— Знаю, — дерзко ответил я, хотя, по правде говоря, представлял себе это довольно смутно.
— Тогда можешь вести ее в мой шатер. Мы с остальным войском вернемся в Медах, а с тобой останутся мои телохранители. Vivat victor! — и снова улыбнулась.
Я мысленно поморщился от этого неуместного употребления ромейского языка в день моей победы, но протестовать не стал, лишь поблагодарил мать и обещал воспользоваться ее предложением.
Вслед за тем я с девушкой на аркане направился к единственному в нашей армии шатру и там, отсчитав пятьдесят шагов, приказал одному из телохранителей:
— Стоять здесь. Ближе никого не подпускать. Ни с какими делами ко мне не обращаться, пока сам не выйду. Понятно?
— Да, Ваше Высочество, — вытянулся часовой.
— Отлично.
Я привел девушку в шатер и с удовольствием стащил наконец с себя оружие и доспехи. После чего взял пленницу за руку и, скрывая трепет, решительно отвел ее к ложу из трех одеял. Все они были мягкие и теплые, из белой верблюжьей шерсти, — как-никак, принадлежали королеве.
Не буду подробно расписывать, что тогда между нами было, это каждый и сам легко может себе представить, скажу лишь, что я благодарен ей за то, что мое приобщение к сословию мужчин прошло куда более гладко, чем могло бы, хотя опыта у нее было не больше, чем у меня.
Позже, лежа рядом с ней в уютной темноте шатра, я нежно погладил розовые соски ее грудей и спросил:
— Как тебя зовут?
— Альдона, — тихо проговорила она.
Глава 5
Альдона… Шагая к своим покоям, я мысленно пробежался по всем годам нашей совместной жизни, начиная с той первой встречи на поле битвы. Эта битва при Медахе (в историю она вошла именно под таким названием, ибо кто ж в состоянии произнести «Межумошки»?) имела, кстати, именно те последствия, которых ожидали члены Государственного Совета. Только еще более крупные. Пизюс действительно прислал посольство с извинениями и обещал наказать своего взбунтовавшегося вассала. Но, вопреки ожиданиям главы посольской службы, на этот раз он не ограничился порицанием. Самого Гульбиса он наказать не мог, тот если и не умер от моей стрелы, то уж точно утонул в болоте, во всяком случае в Балгу он не вернулся. А вот его старшего сына Келиаса, чудом вырвавшегося с горсткой воинов из бойни, он приказал схватить и обезглавить, заодно с другими родственниками, которые вообще не участвовали в битве по молодости лет либо по какой иной причине. Из всей родни Гульбиса спаслись только его младший сын Вайселус, которого верные слуги успели спрятать и увезти в неизвестном направлении, да двоюродный брат Гульбиса — невладетельный князь Юрис, прозванный за жестокость Мясником. Будучи страшным занудой, он изводил мелочными придирками всех, кто имел несчастье служить ему, в том числе и палачей. Выходя на базарную площадь Балги, он часто отбирал топор у палача и показывал ему, как правильно рубить головы. Поэтому, когда Пизюс послал свою стражу схватить и казнить всех родственников Гульбиса, ретивые молодцы схватили на базаре вместо Юриса Мясника какого-то мясника Юриса и незамедлительно обезглавили, не обращая внимания на его крики о том, что он не князь, а простолюдин. А Юрис Мясник, находившийся в то время на границе с Михассеном, получив из дома такие известия, предпочел в тот же Михассен и сбежать, и там его, разумеется, приняли с распростертыми объятиями, надеясь на помощь в отражении нашего ожидаемого нашествия. Дело в том, что после победы при Медахе войско по моему предложению отвели на отдых в Левкию, где проводились разные мероприятия, создавшие полную видимость подготовки к походу на Михассен. Наложившие в штаны михассенские князьки разом прекратили свои разбои и прислали к нам посольства с богатыми подарками, но им еще два года пришлось жить в страхе за свои шкуры, пока мать не согласилась наконец заключить мирный договор по всей форме. Так что эти два года Юриса старательно обхаживали, но затем обстановка изменилась, и Юрис, но слухам, отправился блистать своими талантами куда-то в Биран, так как путь домой был для него закрыт. Согласно донесениям лазутчиков Одо, Пизюс обрушился на свою судавскую родню не потому, что его сильно разгневало поражение при Медахе (судя по дальнейшему ходу событий, он счел его лишь досадной случайностью), а потому что подыскивал теплые места владетельных князей трем своим младшим сыновьям… И Юрис, как претендент на княжеский престол Судавни, его никак не устраивал. Лазутчики передавали, что Пизюс самолично приехал в Балгу расследовать исчезновение Вайселуса и казнить всех заподозренных в причастности к этому слуг. Глядя, как его палачи творят расправу на базарной площади, он, по словам лазутчиков, недовольно покачал головой и сказал: «Да мой родич справился бы с этим гораздо лучше. Кстати, где он?» — «Да вон его голова, третья слева», — показал начальник стражи на нечто вроде виселицы, где висели, однако, не люди, а привязанные за волосы головы. Пизюс посмотрел и возмутился: «Это не мой родич, а какой-то самозванец! Куда вы дели моего любимого родственника?!»
Но это все произойдет позже, а тогда я целые сутки не выходил из шатра. Не выходил бы и дольше, если бы меня не выгнал поползший с поля сражения трупный смрад. Тел там лежало столько, что шакалы и вороны не могли справиться со всеми, а оставшиеся со мной телохранители, приведя землекопов из Медаха, похоронили только наших павших. Встревоженный этим, я по пути домой распорядился в Медахе, чтобы зарыли и убитых судавов, разумеется в стороне от антов. С тех пор так и высятся там два кургана, но где кто лежит, по-моему, все давно уже забыли.
А Альдона с того дня была моей постоянной наложницей и сопровождала меня во всех походах, за что иные придворные дамы, имевшие на меня какие-то виды, называли ее обозной девкой. Но мне не было никакого дела до этого. Не скажу, что я сильно полюбил ее, но за минувшие семь лет привязался к ней достаточно крепко, чтобы не заводить себе другую девицу, даже когда Альдона три года назад забеременела. Не только я видел в ней что-то вроде живого талисмана, но и все войско считало, что она приносит нам победу. Все эти годы она была такой же, как в тот памятный день, молчаливой и послушной. Иной раз до того молчаливой, что подмывало ударить ее по лицу, чтобы добиться проявления хоть каких-то чувств, но всякий раз, заглянув в янтарные глаза, я опускал уже занесенную руку. И теперь я чувствовал, что не могу уехать, не попрощавшись с ней.
Я пинком распахнул дверь в свои покои и вошел, злобно срывая с себя хитон из джунгарского шелка и швыряя его в угол. Отыскав взглядом Альдону, баюкавшую нашего малыша, я приказал ей:
— Собери мне все, что надо для далекого похода. Я уезжаю.
Затем я вспомнил свои подозрения, что о моем происхождении знали все, кроме меня, и спросил ее:
— Ты знала, что мой отец не Архелай, а Глейв?
Она молча кивнула.
Во мне поднялась привычная волна раздражения, но я не спросил, почему же она мне не сказала об этом. Она вообще ничего не говорила, если не спрашивали, да и на вопросы отвечала чаще всего коротко и неохотно.
— Думаю, ты понимаешь, что я не могу взять тебя с собой. Мне и одному придется нелегко, а уж с тобой я и вовсе пропаду. Не бойся, обидеть тебя никто не посмеет. Если я, как незаконный сын, не имею прав на престол, то наш сын — вдвойне незаконный, и Демми его опасаться не будет. Да и в любом случае мать не даст тронуть своего внука, а значит, и тебя. И, стало быть, вам ничто не угрожает, потому что и Демми и Ари трепещут перед матерью.
Я умолк. Молчала и она, глядя на меня без всякого выражения на лице. Наконец я не выдержал:
— Хоть бы сказала что-нибудь на прощание. Ведь неизвестно, свидимся ли мы еще когда-либо. Э-э, да что с тебя взять, бревно бесчувственное!
Тут она с плачем бросилась ко мне в объятия, целуя меня и бормоча сквозь слезы какие-то слова на своем языке, и я с потрясением понял, что она меня по-своему любила, и, возможно, если б я остался в замке, наши отношения переросли бы во что-то большее. Но, увы, узнал я об этом слишком поздно, когда нас ждала неизбежная разлука, ведь даже если бы я и смог взять с собой ее (в конце концов, она же, как я говорил, сопровождала меня во всех походах), то тащить с собой и двухлетнего сына я уж никак не мог. А оставлять сына без матери я не хотел, ибо знал по личному опыту, как тяжело ребенку, даже когда мать уделяет ему недостаточно внимания. Нет, хватит с него и того, что он по моей милости вот уж два года живет на свете, и все без имени, потому что я никак не мог решить, какое ему дать. Давать ему какое-нибудь имя, принятое в роду Эсти, я не хотел, еще, чего доброго, возомнит, будто у него есть какие-то права на престол Антии. А на робкое предложение Альдоны дать ему тогда какое-либо жунтийское имя я ответил так грубо и резко, что с тех пор она об этом не заикалась. Так он и жил безымянным, хотя слуги в замке начинали уже почти неприлично громко шушукаться, так как в народе считается, что в тело безымянного или забывшего свое имя может легко вселиться злой дух. Но при мне никто не смел обронить ни словечка, зная, как я отношусь к подобным суевериям.