Григорий Березин – Меч и щит (страница 10)

— Вперед! — закричал я не своим голосом и взмахнул мечом, веля трубачам дать семан к нашей атаке.

Трубы завели свою громовую песню, и наше войско, набирая скорость, двинулось вперед: конница пока шагом, а пехота — бегом. Через сто шагов мы перешли на рысь, и пехоте пришлось поднажать, чтобы не отстать от нас. На сей раз я ничего не кричал, — лучники и без команды принялись стрелять на скаку. За это умение я их, собственно, и отбирал. Спасибо Архелаю, он еще тогда, при первой встрече с Улошем, понял, какая ему выпала удача, и поручил варвару, кроме моего воспитания, еще и обучение тут же и созданного отряда конных стрелков. Отец сразу сообразил, какое преимущество над соседями мы получим, если обзаведемся своими конными стрелками. Все другие известные нам государства Межморья их не имели и при нужде нанимали таких бойцов в Харии. А хари, они и в Джунгарии — хари. И плату за свои услуги дерут неимоверную, и грабят, не отличая своих от чужих, и понятия не имеют о дисциплине и верности, и всегда готовы переметнуться к тому, кто предложит больше. А благодаря своему отряду мы теперь могли обойтись без них. Правда, с материалом для луков возникли некоторые затруднения. Конному стрелку не годится четырехлоктевой лук пехотинца, он неудобен в бою. Соплеменники Улоша делали свои луки не из дерева, как мы, а из рогов горных козлов, которых у нас не водилось. В конце концов мы употребили вместо них рога криворогих мжунских антилоп, которые имперские купцы постоянно поставляли нашим ремесленникам. Торговцев, надо полагать, слегка удивил этот внезапно возросший спрос, но они приписали его завезенной к нам из Джунгарии моде на костяные гребешки…

И вот теперь стрелки, как и я, старались доказать Улошу, что обучал он их не напрасно, каждая выпущенная нами стрела выбивала из седла жунтийца или валила коня.

Мы сшиблись прежде, чем успели перейти на галоп, что, впрочем, и к лучшему, в противном случае тяжеловооруженным гоплитам нипочем бы за нами не угнаться. Столкновение людских и конных масс сопровождалось громовым треском. Какой-то миг, длившийся, казалось, века и века, оставалось непонятно, чей же нажим окажется сильнее, но затем чаши весов пришли в движение и… жунтийское войско тронулось вспять! Сначала медленно, локоть за локтем, яростно огрызаясь, словно ощетинившийся стальными клыками и когтями огромный зверь, затем все быстрей и быстрей, пока отход не превратился в беспорядочное бегство. Тут закончилась управляемая битва и пошла резня, в которой я участвовал как самый рядовой боец, отличаясь от всех разве лишь тем, что постоянно кричал свое «Файр!». Хлынувшие назад жунтийцы мгновенно запрудили дорогу и не помещавшихся на ней сталкивали в болото, где с ними расправлялись наши стрелки, но, разумеется, позже, а пока они стреляли только по «счастливцам», находившимся на дороге, усугубляя царившее там столпотворение.

Прижатое к краю болота левое крыло жунтийцев наша конница оттеснила на зыбкую почву. Обремененные тяжелыми всадниками кони и впрямь пытались, словно зайцы, прыгать с кочки на кочку, но соскальзывали и проваливались в трясину. Внезапно среди мельтешившей у меня перед глазами жетлизны возникло голубое пятно, а над ним белое, смахивающее на летящего лебедя.

— Гу-уль-бис! — кричал я во всю силу легких, хватаясь за лук и выдергивая из горита последнюю стрелу, все другие я уже выпустил в горячке боя.

Он обернулся. Думаю, он узнал меня, несмотря на разделявшее нас расстояние в триста шагов. Его конь оказался ловчее других и ускакал по болоту дальше всех. Не берусь описать, что тогда выразило его лицо, но я не забуду этой гримасы до своего смертного часа. Выпущенная мной стрела с черным оперением (должны же стрелы принца отличаться от стрел всех прочих воинов) свистнула в воздухе и вонзилась точно в цель — под левую лопатку Гульбиса, — и тот тяжело рухнул с коня в болотную грязь. После этого в жунтийском войске исчез даже тот малый порядок, какой еще оставался, и мы резали судавов, практически не неся потерь. Но меня это уже не занимало.

Со смертью Гульбиса что-то во мне изменилось. Вместе с моим врагом исчезла и направленная на него ненависть, а заодно и упоение боем. Я перестал пришпоривать Светозара и, когда битва ушла дальше, проехал вдоль наших тылов, обозревая усеянное телами поле. Одно из тел чем-то привлекло мое внимание; приглядевшись, я сообразил, что на нем хотя и желтый, но не плащ, а балахон. Я подъехал поближе, спешился и осмотрел тело. Стрела Улоша торчала изо рта, помутневшие янтарные глаза смотрели на меня, не волнуемые больше никакими страстями. Руки сжимали цепочку с янтарным овном, покрытым какими-то непонятными знаками. Не без труда отогнув окоченевшие пальцы, я осторожно поднял амулет и спрятал в седельную сумку. Затем снова вскочил в седло и поехал взглянуть, как дела у нас на левом фланге. Делал я это только из чувства долга, меня уже тошнило от сражения, совершенно не хотелось и дальше участвовать в нем. Когда я проезжал по краю левого болота, внезапно раздался тоскливый крик; обернувшись, я увидел шагах в пятидесяти завязшего в болоте всадника в желтом плаще. Я остановил коня и взялся было за лук, чтобы избавить жунтийца от медленной смерти в трясине. Но тут всадник обернулся, и я понял, что это девушка. Как я это распознал женщину на таком расстоянии, да еще под скрывавшей фигуру мужской одеждой и плащом, сам не знаю, но я не ошибся.

— Ты понимаешь меня? — крикнул я. Она молча кивнула.

— Хочешь, чтобы я тебя вытащил?

Снова кивок.

— Тогда сними пояс с кинжалом, повесь его на луку седла и развяжи волосы.

Девушка молча смотрела на меня, не шевелясь, обдумывая услышанное. Затем медленно расстегнула пояс и повесила на переднюю луку седла. Потом так же медленно подняла руки к голове и развязала золотистую ленту, стягивающую ей волосы на затылке. Я снял аркан со своего седла и, раскрутив, набросил петлю на девушку. Улош гордился бы таким броском своего ученика. Велев девушке затянуть петлю на талии, я потянул за другой конец веревки. Она ухватилась обеими руками за аркан, чтобы не сдавливала петля, и поэтому довольно легко скользила на животе по мху и траве, так что я хоть и вспотел, но вытащил ее без помощи своего коня. После чего окинул ее взглядом с головы до ног. Вымазанная в грязи, она представляла собой жалкое зрелище — одежда потеряла свой первоначальный цвет, плащ остался в трясине, волосы утратили янтарный блеск, и все же вблизи стало окончательно ясно, что передо мной именно девушка: намокшая одежда рельефно обрисовывала ее округлости. Молодая еще, лет семнадцати. Небось, отправилась в этот поход вместе с любовником, рассчитывая на веселую прогулку.

Мои наблюдения прервало пронзительное ржание лошади. Я повернулся и обнаружил, что она увязла уже по самое седло. Она ржала и смотрела на меня совсем человеческим взглядом, словно говоря: «А меня?»

Мною вдруг овладел веселый азарт. Если уж я, погубив столько человеческих и лошадиных жизней, взялся кого-то спасать, то не мешает вызволить и эту бедолагу, пусть это будет хотя бы символическим жестом. Я молча снял с девушки аркан и, расширив петлю, набросил с первой попытки на обе луки седла, а не на шею лошади, чтобы не душить животное. На этот раз я, естественно, не полагался только на свои силы и привязал аркан к задней луке своего седла. А потом со словами «Давай, старина, постарайся» шлепнул Светозара по крупу.

Тот уперся в землю всеми четырьмя копытами, и аркан натянулся как струна. Мой верный конь честно старался, но без успеха. Я вцепился обеими руками в веревку, приналег на нее. Это не очень помогло, и я скомандовал девушке: «Тяни и ты».

Вдвоем мы принялись дружно дергать за аркан. Наконец трясина с разочарованным чмоканьем выпустила лошадь из своих цепких объятий, и мы поволокли ее к краю болота. Когда она выбралась на твердую землю, у нее дрожали ноги, поэтому я, сняв аркан, не позволил девушке сесть верхом, а вновь затянул петлю у нее на талии и повел за собой через заваленное трупами поле. Ее пояс с кинжалом, каким-то чудом не свалившийся при спасении лошади, я надел поверх своего. Битва между тем уже закончилась, воины потихоньку тянулись назад, тоже гоня трофейных лошадей и пленных. Так что, когда я приблизился к матери, вокруг нее собралось немало народа и она деловито отдавала разные, несомненно нужные распоряжения. Как знатные, так и простые при виде меня спешили уступить дорогу. Перед матерью я опустился на колено и склонил голову. А затем поднял взгляд и начал самым что ни на есть формальным тоном:

— Ваше Величество, дозвольте… — Я намеревался сказать, что кладу сегодняшнюю победу к ее ногам и прочее в том же духе, сами понимаете, для историков. Но мать не дала мне блеснуть красноречием. Она порывисто подняла меня и бросилась мне на шею, плача и повторяя:

— Ты жив, жив! — хотя это и так было ясно. Но я не возражал, напротив — готов был вновь рискнуть жизнью, чтобы вызвать такой всплеск материнской нежности, ведь ею меня не баловали.

Я тоже обнял ее и поцеловал. А потом улыбнулся:

— Мы победили, мама. Победили!

— Да, сынок. И победа эта твоя по праву.

— Наша, мама, наша. Ты была права, и ты спасла положение, когда тот долговязый маг прошиб нашу фалангу. Вот. — Я отошел к Светозару, достал из седельной сумки амулет и отдал матери. — Думаю, он показал свой фокус с помощью вот этой штуки. Пусть наш маг Дион изучит ее как следует, может, и нам будет какая-то польза.