Григорий Бакланов – КАРПУХИН (страница 28)
— Вот так, Федор Иванович, дорогой… Сейчас инициатива требуется прежде всего. Поддержим…
Наконец машина трогается.
— Как поедемте? — спрашивает шофер.
— Поедем как? — Григорьев немножко пьян победой. — Где у вас тут лучший кондитерский магазин?
— Есть лучший магазин. И что-нибудь такое найдем.
— Что ты имеешь в виду?
— Обыкновенно. Подарок супруге хотите сделать.
— Диплома-ат!
— Так ведь маршрут в общем-то известный.
Григорьев теперь уже смотрит на него с интересом.
По дороге, развлекая пассажира, шофер рассказывает свежий случай:
— Не слышали, что у нас тут в переулке получилось? Вот так женщина шла. Вот так догоняет ее машина (он все это показывает руками на руле). Сынки подвыпившие возвращались. Подъехали вплотную и — сигнал! А она беременная… Пошутили.
Григорьев, весь еще под впечатлением закончившегося заседания, улыбаясь своим мыслям, смотрит сквозь стекло вперед. Он слышит, что рассказывает шофер, но смысл доходит до него с большим опозданием.
— Что, что?
— Пошутили, говорю. Подъехали к беременной женщине и засигналили. Конечно, повезли ее в роддом. Вот так она шла. Вот так…
— Когда это было?
— Да минут сорок назад.
И, конечно, первая мысль Григорьева о Шуре.
— Женщина молодая?
— Не видал, врать не стану. Но, наверное, не старуха.
— В какой роддом повезли? Это можно узнать?
— А их всего три. Не в том, так в том окажется.
— Поехали…
Вестибюль роддома. Несколько мужчин с вещами, несколько женщин. Старший лейтенант милиции ходит вдоль окон, строго заглядывает за шторы, отодвигая их рукой, пробует пальцами крепость шпингалетов.
Григорьев нервно курит на лестнице, все время поглядывая сквозь стеклянную дверь в вестибюль.
Перед открытой дверью на улицу стоит снаружи муж и, сложив ладони рупором, кричит вверх жене:
— Я волнуюсь.
— Я тоже волнуюсь, — откуда-то сверху доносится женский голос.
— Тогда о чем же думают врачи? — возмущается муж внизу.
В вестибюле другой муж с добродушной улыбкой, держа на колене свернутые вещи жены, рассказывает наивно:
— Мы напротив живем, так мы тут часто…
Старший лейтенант милиции, проходя, строго прислушивается.
Из заветных дверей выходит наконец женщина в белом халате, ищет глазами кого-то. Григорьев поспешно бросает папиросу, и все, как цыплята к птичнице, поспешно кидаются к ней.
— У вас — сын, — говорит она Григорьеву, — поздравляю.
Он оборачивается назад, так как полагает, что говорят это кому-то другому сзади него.
— У вас, у вас сын…
А в доме Назаруков в этот вечер Лидия ходит по комнате, как последние драгоценности, сжимая пальцы. Почему-то разбросаны вещи, стоит раскрытый чемодан, словно переезжать собираются. Назарук — он еще в том костюме, в котором был на бюро, — то садится на один из стульев, то принимается тоже ходить по комнате. И говорит:
— …Решили пожертвовать мною. Под угрозой план поставок. Должен быть кто-то виноватый. Назарук! В таких случаях всегда найдется какой-нибудь Назарук. Я неправильно руководил. Зажимал, подменял, администрировал. Хорошо! А вы где были в это время? Вы же мои начальники. Да стоило вам слово сказать, и что бы тогда значил Назарук? А снимают теперь Назарука.
Они ходят среди разбросанных вещей.
— Слушай, — говорит Назарук, — помнишь, ты рассказывала, как твой отец в революцию спас жизнь кому-то из крупных?
— Да, да, да. Совершенно верно.
И у обоих вспыхивает надежда.
— Постой, я сейчас поговорю с матерью.
Оставшись один, Назарук нетерпеливо ждет.
Лидия вводит Марию Кузьминичну. На этот раз с ней разговаривают бережно, ласково, совершенно не так, как всегда. За ней ухаживают. Лидия, усадив, говорит с матерью, а Назарук из угла помогает нетерпеливыми жестами.
— Мамочка, ты когда-то рассказывала мне, как папа в революцию, на фронте, кажется, спас какого-то большого человека? Вспомни, пожалуйста.
— Ну как же, помню. Иван Васильевич Курепко его звали. Отца — Василием Ивановичем звали, а того — Иван Васильевич. Хорошо помню…
Лидия смотрит на мужа, тот не слыхал такой фамилии.
— Кто он сейчас, этот Курепко?
— А нет его сейчас, Ивана Васильевича. Не дожил. Он уже тогда был в годах. И ранений у него столько за гражданскую войну… Хороший был человек. Очень хороший.
Общее разочарование. И опять вспыхивает надежда.
— Постой! А был еще у папы знакомый. В Москве.
У нас как-то проездом останавливался. Ты помнишь, конечно.
— Помню. То большой человек сейчас. Но отец ведь самолюбивый был. Бывало, к каждому празднику, ко дню свадьбы нашей тот обязательно присылал телеграмму. Отец уж после, спустя время, ответит. А чтоб сам, первый — ни за что. «Чего это, — говорит, — стану я к начальству в друзья набиваться. Если мы с ним товарищи, значит — сам обо мне вспомнит, а я зря деньги на телеграммы выкидывать не стану».
Впервые в этом доме никто не прерывает Марию Кузьминичну. И она охотно вспоминает все эти подробности, связанные с ее мужем. Она вся сейчас в прошлом и не замечает, как зять и дочь нетерпеливо переглядываются.
— Мамочка, — прерывает ее наконец Лидия, — Я думаю, тебе надо будет к нему съездить. Видишь, вся эта история с овцами, весь этот несчастный неурожай — все это хотят сейчас повернуть против Геннадия Павловича. Если его снимут… Это еще не решено, но ты понимаешь, что это для нас для всех означает? У нас взрослая дочь. К тому же у него нет диплома. Пока другие дипломы получали, он всего себя работе отдавал, — говорит Лидия с неожиданной злобой. — Конечно, у них теперь положение выгодней. Я думаю, если ты поедешь, он не откажет тебе. В память папы.
Теперь Мария Кузьминична понимает, зачем позвали ее, почему так ласковы были с ней, почему слушали, не прерывая, все ее обычно неинтересные здесь истории. И ей больно, что с ними она делилась дорогими воспоминаниями об отце.
— Нет, дочка, в Москву зачем же мне ехать. С отцом поехать не привелось, а уж одна не поеду.
— Мы тебя посадим в мягкий вагон.
— Я вам объяснить все это не сумею, но только в Москву я не поеду.
И в этот момент она такая же, как всегда, тихая, мягкая, печальная. И, как всегда, много в ней внутреннего достоинства.
— Ты — враг в доме! — кричит Лидия.
— Какой же я враг?
— Враг! Тебя надо бояться. При тебе нельзя дома разговаривать.
Мария Кузьминична встает и уходит на кухню, чтобы не услышать чего-нибудь еще хуже от собственной дочери. На кухне ждет ее Светланино платье, разложенное на столе, Мария Кузьминична гладила его перед тем, как ее позвали в комнаты. Здесь же, на столе, стоит будильник, заведенный на определенный час. Взглянув на него, Мария Кузьминична поспешно ставит молоко на газ: Светлане надо перед отходом поесть.