Григорий Аронсон – На заре красного террора. ВЧК – Бутырки – Орловский централ (страница 29)
Мне только осталось посмеяться над коммунистами, боящимися портрета Маркса.
После обыска, дворами и лестницами, запутывая мои представления о внутреннем устройстве Чеки, меня провели во внутреннюю тюрьму. В коридоре,
В камере окно плотно замазано; тусклый свет электричества падает на дощатые нары, на людей. Нары составлены из узких досок по числу заключенных; их в этой маленькой комнате свыше десяти. Доски голые, шершавые, ни матрацев, ни настила на них нет. Все говорит, что помещение временное и почему-то называется конторой Авнесова. Многие из узников привезены из провинции. Какие города только не представлены в этой камере: Петербург, Нарва, Орел, Калуга, Смоленск, Себеж. Большинство дел — по шпионажу. И это отражается на национальном составе заключенных. В маленькой комнате, где может разместиться три человека, собран миниатюрный Интернационал — тут немец, датчанин, грек, латыш, эстонец, поляк, еврей. Впрочем, обычный тип камеры времен революции.
Немец очень стар; ему верно больше 75 лет, по-русски не говорит, по-немецки что-то невразумительно шепелявит беззубым ртом. Он все беспокоится за судьбу чужой рубахи, которую, по-видимому, взяла Чека из его мешка, и поражает нас своей добротой. Свой паек хлеба он отдает соседям и им же предлагает какие-то объедки из своего мешка. Но старик не в силах сидеть. Мы прогоняем грека с его койки, отдельно стоящей в углу, и там укладываем старика-немца. Как он попал в Чеку? Неужели этот беспомощный старик заподозрен в шпионаже? В чем могла обвинить его ВЧК? Мы принимаем к сердцу положение старика, но лишь на следующий день нам удается добиться, чтобы его взяли в больницу. Грек опять укладывается на свое место. Он так грязен, ходит в таких ужасных отрепьях и все время щелкает вшей, — что все рады как-нибудь держаться от него поодаль. Это совсем мальчик, молчаливый, злой, голодный, кусающийся, как зверек, с испуганными огромными черными глазами. Он обвиняется в шпионаже, как и три поляка в военной молодцеватой форме, привезенные из Смоленска. Они перешли границу из любопытства.
— Хотелось узнать, как живется в Советской России.
Вернее всего, это добровольцы из отряда Булах-Булаховича или другого авантюриста Гражданской войны. Они окончили какую-то военную школу в Польше; но, признаться, более неразвитых и некультурных шпионов трудно себе даже представить. Крестьянин Петр попал в число шпионов, как и поляки, при попытке перехода границы, только не из Польши в Россию, а из России в Латвию через Себеж. К моему приходу он потерял человеческое обличье, с видом покорной собаки смотрел по сторонам, выпрашивая у всех — вплоть до латышского караула — то бычок папироски, то кусочек хлеба.
К ночи первого дня к нам в камеру привели высокого, стройного офицера в широком пальто английского сукна, с грудью, расписанною крупным красным узором. Настоящий советский генерал! От него несло духами; он был завит и раздушен. Он вынул блестящий крахмальный носовой платок, изящную коробочку папирос, которыми стал оделять окружающих, и тотчас сделался центром внимания. Это был заместитель начальника московских военно-учебных заведений; совсем недавно в войне с Врангелем он командовал полком.
История его ареста тоже имела шпионскую подкладку. Однажды к нему явился представитель турецкой миссии в Москве с просьбой познакомить с постановкой учебной части в военных заведениях. Он согласился, но предварительно затребовал разрешения военного округа. От округа получилась бумага, и генерал с турками объехал вузы, а потом вошел в дружбу с турками. Они стали ходить в гости к нему, он и жена поддерживали это знакомство, и обе стороны обменялись даже невинными подарками. Вдруг у нашего генерала ночной обыск. Безрезультатно, но на завтра его приглашают в Чека. Он одевается в официальную форму, садится в служебный экипаж и едет на Лубянку. Следователь выясняет историю его знакомства с турками, а в заключение говорит:
— Я вынужден вас здесь задержать…
— Как, — изумляется генерал, — жена моя не предупреждена, дела не сданы, а лошадь ждет у подъезда.
— Ничего, вы недолго посидите, — успокаивает его следователь и направляет к нам в контору Аванесова.
Генерал возбужден, он в первый раз попал в кутузку и все беспокоится относительно лошади, ждущей его у подъезда.
— Кучер такой бестолковый, что может прождать до петухов. А жена…
Но тут он не в силах дальше думать. Он расстилает свое широкое пальто на нарах, и мы, несколько человек, укладываемся на нем. Усталость берет свое, и понемногу забываешь о насекомых.
Уже глубокая ночь, когда я просыпаюсь. Сосед, старик с бритым умным лицом, заводит со мною разговор о том, о сем. Дело его совсем нелепое. Когда-то, года три тому назад, при национализации складов, принадлежащих иностранцам, была организована ликвидационная комиссия. Эта комиссия приглашала экспертов по разным отраслям; среди других вызывали два раза без всякого вознаграждения и моего собеседника. После этого много воды утекло. Ликвидационная комиссия проворовалась, и назначили новый состав, который, в свою очередь, в чем-то попался, и его заменили третьим составом. Наконец дело дошло до суда, до Чеки, и началось следствие. Как сообщил следователь, в одну ночь арестовали почти сотню человек: все составы ликвидационной комиссии и все лица, о которых нашлись сведения в делах комиссии. Так, недавно в Москве, по приказу Каменева, арестовали всех служащих жилищно-земельного отдела, свыше тысячи человек в одну ночь.
Я охотно беседовал со стариком. Он оказался бывшим владельцем отделочной мастерской в Москве на 70 рабочих, много видел на своем веку, разъезжал по Европе. Ему было о чем рассказать!.. Кругом спали. Грек только все почесывался, метал молнии своих глаз и щелкал насекомых. Генерал лежал лицом на своем крахмальном платочке и спал, как ребенок. Помню, что в этой неподходящей обстановке мы сравнивали русскую женщину с европейской.
— Я много ездил, — рассказывал старик, — знаю северную женщину, она глубока, своеобразна, предана долгу; знаю немецкую женщину, она поражает практичностью, деловитостью, но, как человек, ограничена; французская женщина умна, лукава, тщеславна. Лучше всех — русская женщина. Вы это сразу чувствуете, так как только у русской женщины есть способность отозваться на человеческое горе, есть сочувствие и жалость к человеку, есть душа. Возьмите деревенскую бабу-старуху или городскую десятилетнюю девочку, — такая чуткость и душевность в глазах, в каждом движении.
Я был ошеломлен этим неожиданным гимном русской женщине. Вдруг мой собеседник лукаво улыбнулся сквозь пенсне и бросил:
— Ну, кто вы думаете, я по национальности?
— Конечно, русский!
— Нет, ошибаетесь. Я — датчанин, и всего лишь 25 лет живу в России. Но я полюбил вашу страну и не хочу покидать ее даже в эти ужасные годы…
Пришел новый день в конторе Аванесова. Утром поляки бросились к глазку в двери: там появился женский силуэт в блузке. Кто-то сообщил, что по соседству сидит графиня Потоцкая. Нам давали кипяток, 3/4 фунта хлеба, обычную баланду на обед и ужин, кругом стонали от голода. Я страдал от грязи и жаждал как-нибудь вырваться отсюда. Но наступила новая ночь, и начались ночные вызовы. По-видимому, как и в 1918 году, ВЧК работает по ночам. Позвали генерала из Гувуза, боюсь, что его посадили в одиночку внутренней тюрьмы. Позвали с вещами старика, датчанина. Возможно, что его все-таки отпустят, как ни противоречит традициям ВЧК такое скорое освобождение. Наутро неожиданно нам сообщили, что рядом вычищена камера и желающие могут туда перебраться. Я оказался среди желающих и перешел в комнату, где стояло несколько коек, правда, без тюфяков, но весьма чистых, нас было тут человек шесть-семь. Крестьянин Петр из Себежа прилепился ко мне и переселился тоже сюда. Соседями нашими оказались эстонец, народный учитель из Нарвы, молодой купец из Калуги, анархист из Смоленска. Эстонец был желчный человек, к тому же истерзанный тюрьмой. Он прибыл из Петербурга, где просидел пять-шесть месяцев, и не знает, в чем его обвиняют. Следователь на допросе спрашивал:
— Собираетесь ли вы в Эстонию?
А потом его допытывали, говорил ли он на собрании эстонцев, что Зиновьев торгует бриллиантами, имеет большие поместья, заказывает торты в кондитерских и т. д. По-видимому, его оговорили, и ретивый петербургский градоначальник спешит расправиться с народным учителем, свыше 30 лет работающим в русской школе.
Молодой купец из Калуги долго рассказывает свое дело, но его трудно понять, в виду обилия бытовых подробностей. Грузили какие-то товары, организовывали товарообмен, а на разницу купили корову и везли ее в вагоне домой. И вот из-за этой коровы возникли ссоры, недоразумения. Вмешалась Чека и начались аресты.
— 26 человек по нашему делу привезли в Москву, — рассказывал купец, — многие сидят уже в Бутырках. И хорошо, что нас доставили сюда. Там на месте, знаете, всякие счеты, а кое-кого уже собирались расстрелять, чтобы замести следы. А здесь в столице все-таки правда выйдет наружу.
Грузный, плотный человек в солдатской форме, называвший себя анархистом, не вызывал к себе никакого доверия. Он говорил самодовольно, с видом бывалого человека. Он знает и ВЧК, и Бутырки, и Александровскую каторгу, и Вологодский централ, все исходил. Его взяли в Смоленске на улице с фальшивыми документами и теперь его упекут. И неожиданно этот крупный человек подсел ко мне и чуть не со слезами на глазах стал спрашивать мое мнение: