Григорий Аронсон – На заре красного террора. ВЧК – Бутырки – Орловский централ (страница 17)
Какое оживленное собрание состоялось в большой камере 11-го коридора. Какие острые развились дебаты! Как бушевали страсти! Как незаметно переходили от защиты идей на личные выпады. В темном коридоре установили патруль. Мы обсуждали проблему голодовки тайком, конспиративно, чтобы начальство не узнало и не устроило сюрприза вроде развоза. У нас было постановление ни слова не рассказывать о возможной голодовке даже приятелям из других фракций. Вероятно, никто не рассказывал, но стоило эсерам посмотреть на наши значительные, конспиративные физиономии, чтобы понять, что мы переживаем детскую болезнь тюремной жизни. Доводы в пользу голодовки питались «левой» оценкой ситуации. В частности, предполагалось через Мартова и Абрамовича информировать социалистическую заграницу, под давлением которой коммунисты не устоят. Противники голодовки выдвигали против нее целую кучу практических соображений. Так, указывали на наличие в нашей среде старых социалистов, достаточно уже изведавших тюремные голодовки, которых надо пощадить, — и много молодежи, хрупкий организм которой после голодных московских зим не приспособлен к голодовкам. Больные, конечно, будут тяжелым балластом и могут сорвать голодовку. Сообщали, что у одного больного товарища брат в свое время сошел с ума под влиянием тюремной голодовки, и это должно было предостеречь активистов. Точно также связано много сложностей с характером и длительностью голодовки — голодовка до конца или голодовка борьбы (не до истощения), так рисовалась перспектива. И если, с одной стороны, все эти доводы понижали настроение, то, с другой стороны, многие так рьяно рвались в бой, так не склонны были мириться с пассивною ролью узников и так хотели верить в победу, что большинство высказывалось в пользу голодовки. Собрание постановило произвести тайное голосование и решить вопрос о голодовке в положительном смысле только при наличии квалифицированного большинства в 2/3 голосов во фракции. В тот же вечер до поздней ночи при разыгравшихся страстях проведено голосование, подано свыше 90 записок; за голодовку высказалось больше половины, но меньше 2/3. Тогда взволнованные сторонники голодовки потребовали созыва нового собрания, нового обсуждения положения и повторного голосования. Но тут противная партия развила большую агитацию, и при новом голосовании число записок в пользу голодовки даже несколько упало. Так после бурной и ожесточенной борьбы был изжит на этот раз в меньшевистской фракции вопрос о голодовке.
Но в общей тюрьме, живущей отдельно от социалистических камер, свила себе прочное гнездо эпидемия голодовок. Тюрьма была густо заселена. Из особого отдела ВЧК постоянно подсыпали новые партии. Множество лиц сидело по приговорам Ревтрибунала и перечислено в ведение тюрьмы. Еще больше народу случайного, непричастного ни к политике, ни к спекуляции, взятого просто «здорово живешь». В Москве и Петербурге продолжали практиковаться засады, дававшие большой улов. За последнее время начался снова приток иностранцев, подозреваемых в экономическом шпионаже. Мы застали длительную голодовку польского коридора, по поручению которого с ВЧК вел переговоры Красный Крест. Человек 60 поляков долго голодали и добились своего. В связи с Кронштадтским восстанием в Петербурге объявили обязательную регистрацию всех офицеров флота. Потом всех, кажется, до 600 человек, арестовали и разослали в разные концы. Большая группа офицеров попала в Бутырки. Среди случайных жителей тюрьмы мы встречали артистку Художественного театра, которая читала у нас на небольшой вечеринке «Двенадцать» Блока, и одного артиста, помогавшего социалистам готовить празднество 1-го Мая в тюрьме. Мы собирались устроить торжественный праздник на открытом воздухе с речами и знаменами… Вся эта огромная двухтысячная масса тюремного населения находилась в самых тяжелых условиях заключения. Многие не допрошены, они считали себя забытыми в тюрьме.
Камеры заперты весь день, как и коридоры. А тут весь день под окнами греются на солнце привилегированные социалисты. Сидят грязно и скученно. Редкие свидания происходят через две плотные сетки. Кормят плохо, царит сплошной голод. Тюремная администрация груба, и режим жестокий. Вынужденные отступить на социалистическом фронте, тюремщики вознаграждают себя на общих коридорах.
Неудивительно, что эпидемия голодовок охватила общие коридоры и постепенно вылилась в огромное движение. Это случилось в середине апреля, вся тюрьма предъявила ультиматум Чеке, угрожая на следующий день приступить к всеобщей голодовке. Требования были такие: открытие камер в пределах коридора, ускорение следствия и допросов, изменение меры пресечения. Делегаты отдельных беспартийных камер зондировали почву у социалистов. Мы объявили нейтралитет, но обещали свою поддержку, если в ней будет нужда. И вот началась голодовка. Приняло в ней участие большинство заключенных. Голодающих свыше тысячи. Начальство не дуло себе в ус и никаких шагов не предприняло, чтобы предупредить голодовку. У ворот, по распоряжению Чека, поставлен пулемет. Те из голодающих, которые выполняли разные работы в тюрьме, были заменены штрейкбрехерами из 13-го коммунистического коридора. Прошел день, второй и наступил третий. Голодающие решили к 12-ти часам дня приступить к обструкции. Ужасное и незабываемое зрелище представляла собою тюрьма в течение нескольких часов. В камерах стучали по мебели, по решеткам, барабанили в дверь. Затем стук перешел в крик, и в течение трех часов вся тюрьма кричала, вопила, выбиваясь из сил, как бы взывая о помощи. — Го-го-го! — вырывалось из тысячи глоток, и все голоса покрывал высокий женский голос певицы из ЖОКа. Жутко вспомнить картину, которую пришлось наблюдать со двора. На окне, у решеток, тесно прижавшись друг к другу, теснятся человеческие лица: они бьют с ожесточением по решеткам, они вопят нечеловеческим голосом, не «плененные звери», а люди, засаженные в клетку. Крик на минуту ослабевает, но опять же льется высоко и страстно. Зажимаешь уши, бегаешь, как раненый зверь, в углу камеры. На улицах, вокруг Бутырок, собрался народ. Там говорят, что заключенным не дают есть, они кричат с голоду. Я взбираюсь на чердак; сквозь дыру в крыше, вижу издали, как с разных сторон чернеют кучки испуганного народа.
В 11-м коридоре мы созвали заседание всех бюро тюремных фракций. Послали заявление-протест и потребовали немедленного приезда Каменева в тюрьму. Прошло несколько часов, прежде чем прибыл представитель ВЧК и вступил в переговоры с голодающими. Не помню, добились ли голодающие удовлетворения, или ВЧК их обманула, но к концу третьего дня массовая голодовка была прекращена.
Избиение и развоз
Скоро наступил конец нашему благополучию. Еще не успели высохнуть типографские краски статьи Мещерякова, нарисовавшего в «Правде», к сведению европейских социалистов, радужную картину Бутырских условий, как на наше мирное житье совершен набег, избитых и истерзанных нас увезли из Бутырок, это случилось ночью на 25-го апреля. У нас, меньшевиков, был юбилей, двухмесячный юбилей со дня нашего массового ареста. Мы торжественно отметили эту тюремную дату веселым вечером сатиры и юмора. До часу-двух ночи затянулся наш праздник, и мы готовы без конца слушать анекдоты нашего собственного юмориста. Погода чудесная, стояла тихая весенняя ночь. Пользуясь открытыми коридорами, большая группа вышла на церковный двор, и там еще долго пелись песни, звонко раздававшиеся по всей тюрьме. Было томительно и душно, и я долго стоял у окна, прижавшись к решетке, вслушиваясь в пение. На миг мелькнула мысль, что, пожалуй, Чека не очень спокойно отнесется к нашему ночному хору, но эта тревожная мысль тотчас же улетучилась. Я прилег и задремал. Вдруг, сквозь полудремоту слышу я странные звуки. Лежа с закрытыми глазами, слышу отдаленный топот, лязг и шум. Просыпаюсь, осматриваю камеру, в свете занавешенного бумагой электричества вижу спокойно спящие фигуры на койках и поворачиваюсь на другой бок. Чувствую, меня кто-то тянет за плечо. Возле стоит С. Шварц в одном белье и тихо говорит:
— Будите всех. В тюрьме большой отряд чекистов и солдат.
Вскакиваю, тихо бужу. Все встают, одеваются, уничтожают бумаги, все делается быстро, в несколько минут. И когда мы попытались выйти из 11-го коридора в соседний 12-й через тонкую дощатую дверь, она не открылась. Там уже стояли солдаты с винтовками. И не успели мы подумать о дальнейшем, как с грохотом, лязгом и матерной бранью вбежала в коридор толпа чекистов и солдат, вталкивая нас в камеры и требуя, чтобы мы немедленно без разговоров шли.
— Куда? Зачем? Почему ночью?
Это все праздные вопросы. Никакие объяснения не даются. На нас надвигаются со штыками, размахивают револьверами перед лицом, подталкивают прикладами, и у койки стоят с матерной бранью 2–3 солдата и чекиста. И вот уже нас тянут к дверям, по дороге угощая прикладом. Помощник начальника тюрьмы Александров нагло и торжествующе улыбается.
В эту ночь в тюрьме произошли исключительные по жестокости избиения социалистов и анархистов. В Бутырки ввели более тысячи вооруженных людей, из которых многие были пьяные. В 12-м коридоре, где одна камера социал-демократов и две-три эсеровских, избивали лежащих, стаскивали с коек в одном белье и без вещей, без верхней одежды и обуви, подгоняя прикладами, волокли в сборную. В 11-м коридоре, сплошь социал-демократическом, все старания убедить опричников дать возможность собрать вещи ни к чему не повели. Многие сильно ранены, одного окровавленного пришлось отправить на перевязку. Из МОКа вытаскивали на руках в одном белье и, избивая, волокли вниз по лестнице и по дворам. В часовой башне анархисты, полагая, что начались массовые расстрелы, оказали упорное сопротивление и были жестоко избиты. Отдельные заключенные МОКа, услышав крики в соседнем ЖОКе и, основательно подозревая, что там избивают женщин, попытались унять опричников, но их также сильно избили. Банды чекистов ворвались в околоток, подняли с постели больных, даже лежавших с температурой в 39°, и поволокли их на сборную. Особенно тяжелые случаи происходили в ЖОКе, где от испуга случились обмороки, начались крики, визг, истерика, слышные на всю тюрьму. Чекисты, не смущаясь, входили в камеры женщин и стаскивали их с коек. Одну левую эсерку били ручкой нагана по голове и окровавленную вынесли в сборную. Многих женщин тащили за волосы головой вниз по винтовой железной лестнице с третьего этажа. Все были в изодранном белье или наскоро накинутом сверху платье, с кровоподтеками на руках, с царапинами и ссадинами на всем теле.