Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 206)
Пошто теперича окурком в лоб ткнул?! Думает, не чую я боли...
полоумный... Y нас в селе над Аришкой дурочкой последний
мальчонка так не изгалялся... И что за судьба мне выпала? В
тридцать третьем наголодался вволю... опух... Потом на трудо
дни палочки одни ставили... За весь год заработаешь мешок
зерна и картохи и живи, как знаешь... Кабы не огородишко и
скотинка, вволю хлеба не поел бы... Женился на ней... Красивая
она! С лица воды не пить... На заработки в город пошел... Го
няли, как последнего бродяжку: «Шабашник, — кричат, —
рвач!» Зато халву в избу приносил... сладкая она... Ей платье
шерстяное справил... кофту, юбку... Чисто городскую началь
ницу разодел... Никто из наших баб таких нарядов и не видел...
С темна и до темна топор и рубанок в руках... Ни воскресений
366
тебе, ни праздников... «Руки у тебя, Шигидин, золотые! Твои
бы вещи в музей! Загляденье! К ним притронуться боязно».
Хвалили меня хозяева... А мне-то одна радость от работы: ребя
тишкам сластей, ей наряды справлю... А сам поем, чем хозяин
накормит... Сколько я был наслышан от хозяев слов разных...
Начальники, те в один голос долдонили: «Мы — слуги народа».
А кто же народ? Я? Какой же это я хозяин? Хозяину на кухне
соберут, что похуже, а слуги трескают в обе щеки разносолы
разные. Ты гни спину, хозяин, а мы, слуги, и тебе косточку
кинем. Не видел я на фронте слуг этих. Все мы, хозяева, под
пули лезли, а они языком в тылу чесали, складами заведовали,
сладким куском обжирались, песенки для нас, вахлаков, пели,
чтоб веселей помирать нам. Я колоски собирал... сгниют ж е
они... Меня — сюда... Им баранов тушами из села возили.
Нажрутся до блевотины и визжат: «Трудности, товарищи,
терпите!» А сами-то терпели, ироды окаянные? Мне после
фронта заработать никак было... животом маялся... Накормили
меня за то, что башкой своей дурной в пекло полез! Кобель-то
суки моей со слугами ручка лея, для них последний кус из села
тащил. Сколько народу тут зазря пропадает. Выстроим доро
гу, а они скажут: «Наша заслуга, мы строили». Андрюша за
даром в эту кашу не полезет. Как бы хоть раз увидеть, чтоб
начальнику морду кто измочалил. Бить бы его без всякого
снисхождения, носом в дерьмо тыкать, покуда не захлебнется.
Автомат бы теперича в руки... покромсал бы я их... Шумят
где-то... Никак в землянке... Началось... Сюда, за хлеборезку
спрячусь... Ай побежать, подмогнуть Андрюшке... Молодой он...
Без соображения... Не велел... Затихли вроде... Опять шумну-ли... Никак воет кто? Собашник... пса его, видать, зашибли...
Сынок кличет кобеля! Стыдобушки в помине нет...
— Утро скоро, Митя! Утро! — Андрюша кричит... Неза
дача-то какая! Ни с какого бока не подойду к вахте... Встал
как столб капитан и не отходит... Илюшка подмогнет... Не
пробиться мне одному... Он где-то тут сидит, поблизости...
Побежал капитан... По-сурьезному Андрюха с ними дейст
вует.
— Утро скоро, Митя! Утро! — Самое время... Не даром
бы только затоптали меня... Помощь бы дать Андрюшке...
Нюрку., не увижу...
367
Митя, не таясь, он знал, что сейчас надзирателям не до
него, подошел к обрубку рельса, вынул из-за пазухи короткую
железную палку, припрятанную с вечера, и с размаха ударил
по рельсу.
БОМ! БОМ! БОМ! — гулко застонало железо. Он бил ча
сто и сильно, а слух его, натренированный и чуткий, как у
всех опытных разведчиков, улавливал посторонние звуки.
Кто-то бежит... — Митя обернулся и увидел Илюшу и како
го-то незнакомого паренька. — На помощь мне... Прикроют...
Из дверей вахты выскочил надзиратель.
— Что ты делаешь, суматик?! — заорал он. На голову
дежурного обрушился тяжелый кулак Илюши. Он зашатался,