Григорий Александров – Я увожу к отверженным селеньям. Том 2. Земля обетованная (страница 184)

чали осуждение и злоба.

— Звал я его. Мы вдвоем решетку выломали. Один бы я

с ней не справился.

— Почему же не ушел он?

— Илья мне так сказал: «Разберутся, отпустят нас, а этим

салагам попадет. Не верю я, чтоб приказали им такое вытво­

рять. Враги народа работают. Разоблачат их, мы с тобой сви­

детелями пойдем». «Без нас свидетелей хватит, — говорю ему.

— Вся деревня видела». «Не пойду. Не за это я воевал», —

сказал Илья и остался. Я тоже сомневался вначале, думал,

кто-то от себя орудует. Но вспомнил мать, Сервера и решил:

пока разберутся, время пройдет. Как они без меня проживут?

Догоню, помогу им.

— Догнал?

— Через два месяца нашел мать. Ночью к ней прокрался.

Мать жила в сарае. Сервер заболел дорогой и умер. Мать рас­

сказывала — в дороге умирали старики, дети и те, кто по-329

слабей здоровьем. Продуктов с собой за полчаса много не со­

берешь... этапом везли почти месяц... кормили плохо, воды не

хватало. Сперва мало умирали — держались. Дней за пять

перед тем как в Казахстан въехать, в каждом вагоне были

мертвецы. По три по четыре дня их прятали в вагонах, хотели,

чтоб по-мусульмански их схоронили. Мертвые лежали рядом

с живыми... В Казахстане стали отдавать покойников. Когда

приехали на место, местные жители говорить первое время с

нашими не хотели. Одна старая узбечка подошла к моей ма­

тери и сказала: «Из? — это они так удивляются. — Вы люди,

как люди, а нам рассказывали, что вы убиваете всех и кровь

пьете». Перед тем, как привезли наших, колхозникам говори­

ли, что мы при немцах отрубали пленным руки и ноги, живых

людей в колодец бросали и в землю закапывали. Встретили

крымских хуже врагов. По кишлаку пройти нельзя. Y мест­

ных, почти у каждого, родной или друг с фронта не вернулся,

а им сказали, что мы все как один сражались за фашистов.

Мать или отец, у которых сын погиб, или мальчишка даже,

если у него брата старшего на фронте убили, на части готовы

были разорвать нас. Пацаны и те наших ребят продажными

шкурами дразнили. Где что случится, местные кричат: «Крым­

ские виноваты». Косятся на нас, как на зверей. Я переоделся

в старую гражданскую одежду и до зимы прятался в том киш­

лаке, где мать жила. За пять километров каждый месяц на пе­

репись ходили. Осенью дожди пошли, холодно, и все равно

всех на перепись гонят.

— Взяли бы да не ходили.

— Не пойдешь отмечаться — побег, пятнадцать лет и сю­

да. Зимой целыми семьями вымирали. Жить негде, одежда

порвалась, на хлеб не заработаешь. Осенью что посеешь? А

на другую работу не принимали. Мыла нет и мыться негде.

От грязи и голода вши развелись... Тиф... Как мухи мерли... В

нашем кишлаке молодых ребят не осталось: кого на шахту,

кого арестовали за побег, кто умер, кому удалось — убежал.

Могилу вырыть некому было... Выкопают неглубокую яму, на­

ложат в нее штабелями мертвецов, а ночью шакалы разроют

и гложут трупы... Иногда и днем смотришь — нога или рука

из могилы торчит... Присыпать землей сил не хватало. Идет

человек, упал и умер. Маленьких жалко... худые, синие, все

330

время есть просят... Маму я схоронил в декабре... и сразу

поехал в Москву.

— Чего ты там забыл?

— Правду хотел найти. Не верил, что там все знают.

— Помогли тебе?

— Посадили. Побег с места ссылки... антисоветская про­

паганда, это за то, что я о мертвых говорил, и двадцать пять

дали.