Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 73)

где живет, работает и базлает: «Разберемся, гражданин! На кажем вора по всей строгости закона. Вас, гражданин, я не

задерживаю. Идите по своим делам. А ты, ворюга, — это он

мне, — следуй за мной». Отведет в сторону и толкует: «Сле дующий лопатник целиком отдашь, за то что сгорел». Другую

покупку сделаю и мусору целиком отдаю. Зато как прокнокает

он, я лопатник прикуплю, гроши отжухаю, а мусору пустую

лопату напоказуху. «Локш схамал, — говорю, — ни тебе, ни

мне».

— Мусора — те же воры, только не честные, — перебил

Малина Чуму. — Рядовой мусор мало имеет, меньше, чем

скокорь или вильдушник. Их и фраера презирают и воры. На чальники — вот это да! Они и с нас берут, и с мусоров рядо вых, и с растратчиков разных.

— И хорошо, что берут. Не брали бы, нам никому бы

житья не было.

— Ты прав, Волк. Мы по мелочишке берем. Сработал я

вильду, за полцены барыгам спустил, а половину из того, что

осталось, ментам отдал. По л год а погужуюсь и по новой холку

подставляю. Я с двадцать второго бегаю. Знаю всю эту подлую

кодлу, от щипача до генерала мусорского. Отечественники не

хотят колоться, что в войну от голода в воровскую жизнь пошли.

А я не притыриваюсь, прямиком говорю — от голода воровать

начал. В двадцать втором в детдоме плохо кормили, сбежал я, беспризорничал, сявчал хлеб у булочных, но сперва не воро вал. Потом прихватили меня и в Балашовку заперли. Там

главный воспет — вот мужик так мужик был. Сам пацана паль цем не тронет, покнокает на тебя, если ты трекнешь ему что

против шерсти, нахмурится и уйдет. А ночью держись. Акти висты одеялами накроют и деревянными молотками по ребрам

метелят, пока не обхезаешься. Наутро начальник приходит, зырит на тебя, вроде первый раз видит. «Кто бил?» — спра шивает. Скажешь, что активисты, а они кричат, что всю ночь

дохли и ничего не знают. Активистам бацилу, нам водичку. На зовет пацан фамилию активистов, тех, кто бил, старший воспет

говорит: «Хорошо, проверим». На другую ночь тому пацану

до конца все бебехи отшибут. А утром воспет выстроит всех

и заявляет: «Такой-то, — называет фамилию пацана, который

пожаловался, — оклеветал активистов, он заявил, будто ак178

тивисты избили его. Я тщательно проверил его заявление, опро сил других воспитанников, и все подтвердили, что активисты

в эту ночь никуда не уходили». Меня самого так подлупили, что в больницу попал. Подлечился, рванул оттуда и... куда

пойдешь, кому что скажешь? Побежал ночевать на кирпичный

завод. Попутали, как беспризорника, я все еще не воровал, и хотели снова в Балашовку толкнуть. Я со страху обхезался

и нахалкой на себя лопатник взял. А с тридцать первого в люди

вышел, по вильдам работаю. Вильда по с кушем скачков. В

хавире один угол возьмешь, и то тряпье не центровое, у рабо тяг тряпки вшивые, барыга от них нос ворочает. К промтовар ной вильде машину подгоню — и гуляю полгода. Мутили меня, пока не воровал, и кулаками, и молотками, и палками. Теперь

я фраеров шутильником метелю от души. Они у меня еще не

одну ласточку сбацают. Вниз головой вешаю. Бацать цыганочку

заставляю. Пусть знают про подлые души! Шутильник — палка

толстая! По хребту пройдет, завоют, — Малина заскрежетал

зубами и грязно выругался.

— Вешать фраеров! Вешать! — яростно зарычал Волк, грохнув кулаком по столу. — Y меня матушка в тридцать тре тьем с голоду в селе умерла. Никто ей поштевкать не дал. В

городе сявчить хлеб не хотел, украл, до сих пор грудь болит.

В мусорскую привели, на меня мусора хуже кнокали, чем мы

на фраеров. А кто такой мусор? Фраер тот же, только работать

не любит, как и мы. А похмеляться три раза в день согласен.

Грошей ментам мало платят, все они там лапошники. Теперь

меня воры могут сделать, и хозяин, и фраера. Сука я. Но пока

сделают, я не одного из них на три метра в землю упрячу.

— Дохнешь, Степа? — громко спросил Чума. Седугин хо тел поднять отяжелевшую голову, сказать, что он все слышит, но сознание изменило ему. С заплетающегося языка срывалось

невнятное мычание, расслабленное тело не подчинялось одур маненной воле. И только одна мысль, мысль о Клаве, не по кидала его, будила гнев, звала встать, найти ее и расплатиться

за все пережитое.

— Клавка... Искромсаю, — выдохнул Седугин, пытаясь

приподнять голову.

— Дошел мусор! Не умеет пить. Выканай, Женя, на минуту

из хаты.

179

— Хорошо, Волк. Я и сам хотел свежим воздухом поды шать.

— Не подслушает? — подозрительно спросил Малина, когда за Женькой закрылась дверь.

— Забздит, — заверил Волк.

— Потолкуем о завтрашнем деле?

— Y тебя, Малина, какая мыслюга?

— Клавку вызовет Седугин. В случае горения все шары

покатятся на него. Делать ее ни за какие гроши нельзя. Она

пойдет в свидетели. Нарахаем ее, подлупим, заставим ксивенку

написать и ксиву пульнем начальнику. Что дальше — у нас