Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 154)

— За Асю! — из землянки выбежал Тимофей Егорович.

Метнулась чья-то тень. Айда-пошел, он незаметно подкрады вался к Андрею, увидев капитана, со всех ног бросился бежать.

— За Асю! — кричал капитан, огромными прыжками на стигая охранника.

— Спаси-и-те-е! Уби-ва-ют! — истошным голосом завыл

Айда-пошел. Петляя как заяц, он мчался в сторону вахты. Рас стояние между капитаном и надзирателем сокращалось с каж дой секундой. Когда Тимофей Егорович занес топор над его го ловой, Айда-пошел бросился под ноги капитана. Тимофей Его364

рович споткнулся, топор вырвался из его рук и сам он тяжело

с разбега упал на землю.

— Закройте дверь! — крикнул Андрей.

Айда-пошел вскочил на ноги и нагнулся к топору.

— Зарежу! — голос Андрея, наполненный силой безудерж ного гнева, хлестнул, как удар кнута. Надзиратель, уже не меч тая о мести, галопом умчался к вахте. Андрей подбежал к ка питану, помог ему подняться, и они вместе, Тимофей Егорович

шел медленно, прихрамывая на правую ногу, вернулись в зем лянку.

БОМ! БОМ! звук замер. Кричали заключенные, беспоря дочно перезванивались и стреляли часовые, но возле вахты на ступила тишина. К землянке бежали дежурные. Андрей, сжав в

руках топор, встал у двери. Зловещий отблеск яркого огня, в

костер кто-то подбросил дров, осветил лица бегущих охранни ков и вырвал из темноты неподвижную фигуру Андрея и то пор, готовый опуститься на голову того, кто первый переступит

порог землянки. Из широко открытых глоток надзирателей вы рывался рев. Как стая диких собак, они мчались к Андрею. В

их глазах застыло одно желание — бить и бить беспощадно.

— Не успел Игорь, — простонала Любовь Антоновна.

— Закройте за мной дверь! — приказал Андрей, выскакивая

из землянки. «Зайдут сзади... В землянке перебьют всех... там

драться нельзя... Задержу, сколько смогу... Опоздал Игорь...»

Мысли неслись вихрем, но еще быстрее бежали надзиратели, охватывая Андрея кольцом.

В эту ночь Шигидин не прилег. После разговора с Андреем

он долго и бесцельно бродил по зоне, вспоминая то необычную

просьбу друга, то далекие, ушедшие в прошлое, предвоенные

годы. Каждый шаг отдавался болью в усталом теле, но сидеть

одному в темноте, сидеть и напряженно ждать сигнала Андрея

было ему не под силу. До отбоя ему изредка попадались больные.

Дважды мимо него прошли надзиратели. Но никто из них не

остановил Митю. Уже далеко за полночь, теперь он старался

поближе держаться к вахте, Митя вплотную столкнулся с на чальником режима капитаном Ремизовым. Капитан вздрогнул

365

от неожиданности, но, узнав Митю, благодушно усмехнулся и

беспечно махнул рукой. Лицо Мити, освещенное отблеском ко стра, было равнодушным и бессмысленным.

— Шпионишь в пользу контриков? — весело спросил Ре мизов и, весьма довольный своей шуткой, отрывисто заржал. — Одна надежда у них на тебя. Помогай им! — Вдоволь насмеяв шись, капитан ткнул горящий окурок в лоб Мити и заспешил

по своим делам. Митя с трудом сдержал стон. Он чувствовал

жгучую боль, ему хотелось крикнуть, ударить развеселившегося

начальника... Зашуми я, — подумал он, — поймут, что в себя

пришел... К вахте не пройду... Андрюха, Андрюха... Бить

подъем... Это потяжелее, чем за языком идти... Оттудова я во рочался... А тут кто знает, доживешь ли до утра. Немцы не

сожгли избу... не убили моих... домой вернулся... Кабы знать, что так свидимся с нею... Она лежит небось со своим кобелем,— Шигидин и в мыслях не называл свою бывшую жену по имени, — рассопливились оба... визжат... Дочку, страмники, не стыдо-бятся... Мальчонку извели. Что им кровинка моя?.. Сучка и та

за щенка кобеля загрызет. А моя-то жеребцу своему скормит

девчонку и глазом не поведет... Для нее собирал колоски... жра ла... Подъем ударю... С пользой бы! А там и помирать можно...

Кому я такой нужен? Дочку не повидаю... четыре годка не до тяну... Хотя бы кого из них, — Митя с ненавистью поглядел на

вахту, — зашибли нынче ночью... Зверюга не знущается, как

Падло надо мной... Они видели... смеялись... Помню я... Падло

меня носом в страмное место ткал... а майор сидел и гоготал...

Пошто теперича окурком в лоб ткнул?! Думает, не чую я боли...

полоумный... Y нас в селе над Аришкой дурочкой последний

мальчонка так не изгалялся... И что за судьба мне выпала? В

тридцать третьем наголодался вволю... опух... Потом на трудо дни палочки одни ставили... За весь год заработаешь мешок

зерна и картохи и живи, как знаешь... Кабы не огородишко и

скотинка, вволю хлеба не поел бы... Женился на ней... Красивая

она! С лица воды не пить... На заработки в город пошел... Го няли, как последнего бродяжку: «Шабашник, — кричат, — рвач!» Зато халву в избу приносил... сладкая она... Ей платье

шерстяное справил... кофту, юбку... Чисто городскую началь ницу разодел... Никто из наших баб таких нарядов и не видел...

С темна и до темна топор и рубанок в руках... Ни воскресений

366

тебе, ни праздников... «Руки у тебя, Шигидин, золотые! Твои

бы вещи в музей! Загляденье! К ним притронуться боязно».

Хвалили меня хозяева... А мне-то одна радость от работы: ребя тишкам сластей, ей наряды справлю... А сам поем, чем хозяин

накормит... Сколько я был наслышан от хозяев слов разных...

Начальники, те в один голос долдонили: «Мы — слуги народа».

А кто же народ? Я? Какой же это я хозяин? Хозяину на кухне

соберут, что похуже, а слуги трескают в обе щеки разносолы

разные. Ты гни спину, хозяин, а мы, слуги, и тебе косточку

кинем. Не видел я на фронте слуг этих. Все мы, хозяева, под