Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная (страница 102)
не знаю.
— Ты наверно в школе лучше всех учился?
— Выгнали меня из четвертого класса. Хорошо, что две надцать лет мне не исполнилось, а то могли бы и посадить.
— Нахулиганил что-нибудь?
— За Люську Черепанову.
— Ты ее побил? У нас в классе мальчишки тоже дрались.
Ругали их, родителей вызывали, а исключать никого не исклю чали.
— Не бил я ее. Далее не обругал.
— Обижайся не обижайся, а я тебе не верю.
— Не веришь, я и рассказывать не стану.
— Расскажи, Андрюша. Я тебя прошу.
— У Люськи Черепановой было три брата и две сестры.
Мать болела, отец работал на стройке, получал мало, жили они
бедно. Люська всегда и заплатанных платьях и худых ботинках
в школу приходила. Она любила слушать рассказы про граждан скую войну и про шпионов. Ребятам всегдо говорила: «Вырасту, всех шпионов переловлю». Мальчишки дразнили ее «Псих миро вой войны». Чуть что, она драться лезла, а набьют ее — жаловать ся бежит. Учитель за нее всегда заступался. Он говорил, что
мы должны у Черепановой брать пример. А какой пример у
нее брать, если у нее сопли бегут и носом шмыгает, как паро воз. Глаза маленькие, красные, голос писклявый, на руках цып ки и плюется, как верблюд. Один раз учитель читал стихи о
Павлике Морозове. Помню, дошел он до этого места: «Стой!
Не уйдешь! В рубашонке тонкой застывает нож». А Люська
вскочила и закричала: «Я тоже хочу такой быть, как Павлик
Морозов. Вчера отец домой гвоздей сверток принес. Он гово247
рил: «У Люськи ботинки каши просят. Продадим гвозди, новые
ботинки купим». Не нужно мне новых ботинок! В таких про хожу. Павлик Морозов на отца сказал и на деда, не пожалел
их, а я не хуже его». Я не вытерпел: «Дура ты, — говорю, — отца посадят, а мать у тебя больная». Она промолчала, расте рялась, а учитель заорал: «Заступаешься за жуликов! Тебе не
место в нашей школе! Люся Черепанова героиня!» А я как
закричу: «Не героиня она! Псих мировой войны!» — маль чишки засмеялись. Учитель побледнел и спрашивает: «Значит, по-твоему, и Павлик не герой?» Я рассердился и брякнул: «Сопли вытрите Люське и скажите, чтоб слюнями не брызга лась ваша героиня». Меня исключили из школы. Отца три
месяца таскали на допросы.
— Отца не арестовали?
— У него правой руки нет и грудь в двух местах простре лена. В гражданскую войну он красным партизаном был. Толь ко поэтому и не посадили его. Я учиться больше не пошел.
На работу не принимали: маленький. Мать почтальоном рабо тала. Я вместо нее газеты и письма разносил, она болела часто.
По ночам в очередях за бутором стоял.
— За бутором?
— Ну да. У нас так называли легкие, желудок, ноги коро вьи. За бутором очередь занимали с вечера, а иногда и днем.
Я возьму с собой книжку, стою и читаю. По ночам милиция
разгоняла очередь. Зачитаюсь перед фонарем, а милиционер
за руку схватит.
— Каждую ночь в очередь ходил?
— Ну что ты! Я сразу килограмм десять принесу и едим
долго. Еще за маслянкой стоял.
— Какая маслянка?
— Ну пахта. За ней часа в два ночи становились и до утра
ждали. Зимой намерзнешься... Зато летом хорошо, тепло. Мас-ляику мы пили, бутор — жарили, варили холодец.
— А Люся училась потом?
— Не знаю. Отца ее посадили. Мать положили в больницу.
Люську отправили в детдом. На следующий год мы уехали в
Николаев, к папиной сестре, тете Паше. Люську я больше не
видел.
248
— В Николаеве ты то лее не учился?
— Квартира у тети Паши была большая, денег много, ели
хорошо. На бутор у них собака смотреть не хотела, ела кури ные косточки, а кошку сметаной кормили. Тетя Паша обрадо валась нам. Отца упрекала, почему раньше не писал. Отец у
меня гордый, он к сестре ни разу за помощью не обращался.
Тетя Паша меня целых три месяца такой вкуснятиной кор мила. Скучал я у нее, пока с Коврижкиным не познакомился.
Стал от него книги домой носить. Борис Игнатьевич, муж тети
Паши, увидел у меня «Фауста» Гёте и спрашивает: «Ты что же, брат, взрослые книги читаешь? Немцами увлекаешься? Они — фашисты. Какая может быть дружба у пионера с фашистами?
Читал бы наши советские книги: «Как закалялась сталь» или
про Павлика Морозова. Читал про него?» Я ему прямо ответил: «И читать не хочу». Хотел добавить, что меня из-за Павлика
из школы исключили, но мама не велела мне об этом расска зывать. Я прикусил язык. Борис Игнатьевич посмотрел на
меня не то чтобы зло, а как-то странно и говорит: «Плохо ты
подкован, брат. О Павлике читать не хочешь... А почему ты не
учишься?» Я ему отвечаю: «Выгнали меня из школы и не хочу
больше учиться». «За что же тебя вытурили?» — спрашивает
Борис Игнатьевич, а сам зевает, вроде бы ему все равно, скажу
я ему или нет. «Подрался с мальчишками и выгнали», — гово рю я ему. Борис Игнатьевич засмеялся и пальцем мне погро зил: «Врешь ты, брат, — говорит, — за драку не выгоняют.
Расскажи лучше правду». Я заупрямился. Борис Игнатьевич