Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 32)
суда. Напротив, поможет Константину Сергеевичу.
— Вот мы и договорились, — облегченно вздохнул парт
орг, — не смею вас задерживать. Я в двенадцать на совещание
к директору приглашен.
— До свидания, Владимир Никифорович. YcnexoB вам в
труде и личной жизни! Передайте привет жене, дочке. Дочка-то
растет? — сердечно пожимая руку Бурееву, спрашивал проку
рор. Буреев расцвел.
— Растет, Вячеслав Алексеевич. Она у меня меньшенькая.
Шустрая такая, за ней глаз да глаз нужен.
— Желаю ей вырасти вот такой, — прокурор поднял руку
высоко над головой. — И, главное, пусть не болеет. А то случит
ся беда, как с Домной Пантелеевной... Жаль Пантелея Ива
новича.
62
— Очень жаль... Только моя Раечка девочка здоровая. Та
кой болезнью, как у Домны Пантелеевны, она до седых волос
не заболеет. Я за ней слежу.
— Заходите ко мне почаще сюда, а лучше домой.
— Приду, Вячеслав Алексеевич. Передайте и вы привет
своей супруге. Счастливо оставаться.
ЭЛЬКА ФИКСА
— И пошто я голос подала? Не подала б голоса и сюда,
глядишь, не заволокли б. А тепереча на суду том дознаются,
что провинившись я. Небось не помилуют. Вдвое спросят.
— Скажите, тетя Вера, что не вы лазили на окно.
— Не поверят. Я ведь пошто в дверь-то шибать зачала:
Нюська на меня окрысилась и в крик: доложи, мол дежур
ным, что ты звала сто вторую, а то тот Воробей дурной — ты,
тоись — на меня покажет, я тогда обеим вам башки посши
баю. Испугалась я и ну в дверь стукать.
— Я не виновата, тетя Вера.
— Ты-то не виновата, да мне проку мало. А робятам моим
и подавно.
— Почему же вы в коридоре не сказали дежурным о
Нюське.
— Забоялась я. Как скажешь? Воровки-то во всех камерах
сидят. Помочь имеют друг от дружки. А мы сами по себе, как
овцы заблудшие. Прибьют — и жалиться незнамо кому. Хлеба
нонче пол пайки отняли у меня... Живот режет с голодухи
чисто ножом. То ништо — потерплю. Я двужильная. Кабы не
засудили... Меньшего больно жалко. Он утром смеется все: ма
да ма ладит, поди плачет, скучает по мне.
— За что ты чалишься? — лениво спросила с гробика
лохматая полная блондинка. В камере уже знали, что эту
остроносую молодую блондинку зовут Элька Фикса, а имя
мужа ее, Ленчика Карзубова, — с ним она прожила больше
двух месяцев на воле — гремело по всей тюрьме.
— За нитки, — неохотно ответила тетя Вера и отверну
лась.
— Ты морду от меня не вороти, — вскипела Фикса, —
а дадут тебе восемь лет, или на всю катушку — десять.
— Не пужай. Чай, судьи тоже люди, — робко возразила
тетя Вера.
— Люди?! Держи карман шире! Ха-ха-ха-ха-ха! Лю-юди!
Пожалеют они такого ягненочка.
— А что как поимеют жалость? — не сдавалась тетя Вера.
— И сами за тебя в тюрягу сядут? Y тебя дети, а у них
щенки? Они, может быть, и пожалели бы, да начальство не
велит.
— А ты-то как все знаешь? — не удержалась от вопроса
тетя Вера.
— Я много знаю... Вы думаете, я всегда такая была? Оши
баетесь, девочки. Перед войной я десятилетку кончила. В ин
ститут поступить хотела. Голодную меня опутал один интен