Григорий Александров – Я увожу к отверженным селениям . Том 1. Трудная дорога (страница 26)

шивала Лиза.

— В сто девятнадцатой. Позавчера пригнали. Крикну ему

— и в железный ряд тебя, Кирочка, спущу.

— А ты кто? — робко спросила Кира. От ее наглости не

осталось и следа.

— Валька Бомба!

— Валюха! Бомбочка! Что ж ты сразу не сказала?! Ло­

жись со мной! Гробик большой! — заюлила Кира.

— Горбушки раздай! — приказала Валька. — Надо будет,

на парашу тебя посажу, а сахма лягу. Я вчера не захотела

мараться.

— Валечка! Мы жабы честно на троих поделим. Я уже

пятый день в трюме. Жрать охота... — жалобно заныла Кира.

— Раздай хлеб, порчушка! — рявкнула Валя.

Кира поспешно раздала хлеб.

После завтрака Бомба подошла к Кире и с размаху вле­

пила ей пощечину.

— Не имеешь права! Y хменя мужик... — истошным голо­

сом завопила Кира.

— То мужик, а то ты. Воровка не ршеет права сама раз52

давать хлеб. Ты больше не человек. Канай с гробика к параше!

Живей крылышками маши! — напутствовала Бомба Киру.

— Не уйду! Меня никто не опускал и не сучил! Толковища

не было! Хочешь — ложись рядом! — отчаянно защищалась

Кира.

— Слазь! Я одна спать буду! — неумолимо потребовала

Валька.

— Не уйду! — захлебнулась в крике Кира.

— Голосом определяешь? Дежурника зовешь? — Могучие

руки Бомбы сдавили тщедушное тело Киры. Драка длилась

недолго. Победительница с торжеством потрясла пучком во­

лос, хрипло откашлялась и неторопливо уселась на гробике.

— Я бы еще вчера тебя выгнала. Мне говорили, что в

трюме казачат за пайки. Я не верила, пока не увидела сама,

— пояснила Бомба, ни к кому в частности не обращаясь.

Бывший человек, а ныне Бог знает кто, всхлипывая, уса­

живалась поудобнее у дверей. Кира злобно толкнула локтем

соседку Риты. Выругалась длинно и грязно и попыталась лечь.

— Подвиньтесь, вы! — потребовала Кира. Женщины про­

тестующе зашумели.

— Куда двигаться?

— И так на параше сидим!

— Кому положено — на гробиках спят.

— Сиди, где посадили, и не рыпайся!

— Кончай базар! — властно крикнула Бомба. В камере

наступила тишина.

Риту бил озноб. Отдали хлеб... Бомба добрая... Могла и не

отдавать... Как дальше жить?.. Скорей бы суд... Хоть бы куда-нибудь вызвали... Помолиться, как тетя Маша молилась? —

засмеют... Я и молитв не знаю... Мысли путались, рвались.

Падали в темные подвалы забытья, летели к тем светлым

дням, когда еще были живы отец и Павлик, и вновь ползком

возвращались в камеру. Рите вспомнился январский вечер.

Все они вчетвером пили чай. Y Павлика день рождения. На

столе мягкий ситный и толстые ломти колбасы. Папа о чем-то

задумался... Тетя Маша дует в блюдце, до краев наполненное

чаем... Павлик украдкой бросает в стакан третий кусок са­

хару... А Рита смотрит на них... Ей больше не хочется чаю,

даже в накладку... Впервые в жизни ее маленькое сердечко

53

охвачено смутной, непонятной тревогой. Рите казалось, или

она предчувствовала? что этот счастливый вечер — послед­

ний... Они уже никогда вместе не сядут за стол... не будут

смотреть друг на друга... Она не услышит тихого смеха отца...

ворчания тети Маши... а Павлик не станет дразнить ее по

утрам. Ей чудилась ночь, туманная и промозглая. Она бредет