Грейс Дрейвен – Сияние (страница 42)

Больше не опасаясь прикасаться к нему, она гладила забинтованную сторону лица. Ильдико когда-то восхищалась им, обнаженным и великолепным, когда он лежал на этой кровати в ореоле золотого солнечного света и казался неуязвимым.

Как же она ошибалась!

– Этого не должно было случиться, Бришен, – В глазах защипало от неизбежных раздражающих слез, и она с трудом сморгнула. – Ты и я ни для кого не представляли ценности или значения. Никому не должно было быть до нас дела.

Медленный, глубокий вздох сорвался с его губ, и правое веко открылось, являя сияющий, золотистый глаз. Голос охрип от долгого молчания, но слова прозвучали четко.

– Солнечная дева, – медленно произнес он. – Ты значишь для меня весь мир.

На этот раз Ильдико даже не пыталась сдержать слез. Они потекли по щекам, капая с подбородка на плечо Бришена.

– Принц ночи, – тихо выдохнула она. Слова отозвались эхом воспоминаний другого момента. – Ты вернулся ко мне.

Глава 22

Бришен привык видеть хорошее в любой ситуации. Пока ему не удалось найти плюсы в потере глаза, но он обнаружил преимущества в потере когтей. Хотя память о пытках осталась смутной, пальцы иногда пульсировали, будто воспоминания о страшной боли врезались в плоть. За прошедшие месяцы ногтевые пластины зажили, и когти стали медленно отрастать. Пока короткие и тонкие, но с каждым днем они удлинялись и твердели. Через год у него будут прежние смертоносные когти.

Однако сейчас Бришен пользовался этим недостатком, рисуя чувствительными кончиками пальцев картины на обнаженной спине и ягодицах жены.

Ильдико лежала на животе в его постели – их постели, – ее голова покоилась на скрещенных руках, пряди рыжих волос частично скрывали лицо. Бришен лежал рядом, выводя витиеватые узоры вдоль изящного изгиба позвоночника, вплоть до ямочек, украшавших поясницу. Кожа жены покрылась мурашками под его прикосновениями, мышцы непроизвольно напряглись.

Непередаваемое чувственное удовольствие – прикасаться к ней вот так. Прекрасный опыт, неожиданно рожденный из жестокости. Ильдико могла не опасаться ран, в то время как Бришен обнаружил, что пальцам с короткими ногтями доступно то, что невозможно сделать с когтями. Он творил с ней такое, от чего Ильдико извивалась в его объятиях и оставляла царапины на плечах. Если бы он не полагался на боевое преимущество когтей, только ради этого не позволил бы им отрасти вновь.

Откинув волосы, Ильдико посмотрела на него.

– Что? – спросил он.

Несколько недель назад Бришен перестал искать у нее признаки отвращения. Их просто не было. Если не брать в расчет сочувственные поцелуи в бровь и приплюснутое веко над пустой глазницей, жена спокойно относилась к его изуродованному лицу.

Теперь она томно смотрела на него, изнеженная любовными ласками.

– Кажется, я влюбилась в тебя во время нашего венчания.

От прилива эйфории у Бришена закружилась голова. Его ладонь легла ей на спину, скользнула меж лопаток и зарылась в волосах. Каждое ее движение, поступок, смех и ласка свидетельствовали о большой привязанности к нему. Однако впервые она заговорила о своих чувствах открыто. Воспитание при дворе каи научило Бришена контролировать свои эмоции, и в данной ситуации это оказалось огромным плюсом, иначе он бы случайно переломал жене все кости, сжав в крепких объятиях.

Бришен ограничился тем, что подхватил Ильдико под руку и притянул к себе.

– Это заняло у тебя так много времени? – поддразнил он. – Тебя трудно завоевать. Я очень старался произвести на тебя впечатление во время нашей первой встречи в саду.

Ильдико фыркнула. Скользнула ногой меж его коленями, поднялась выше и обхватила бедро.

– Обозвать женщину ведьмой не лучший способ ее завоевать.

– Насколько я помню, ты угрожала проломить мне череп боевым молотом отца. А ведь тогда я был великолепен.

Он многозначительно пошевелил бровями.

Бришен перестал улыбаться, когда жена промолчала. Ильдико прочертила пальцем по изуродованной шрамами скуле.

– Они отняли твой глаз, – промолвила она. – Не твой характер. Ты по-прежнему великолепен.

Он потерял голову от такого признания. Бришен застонал и перекатился на спину, увлекая за собой Ильдико. Прошло не меньше часа, прежде чем он покинул объятия жены и сбросил одеяло.

Ильдико схватила простыню.

– Что ты делаешь?

Ее кожа светилась, приобретя оттенок розового, столь напоминающий моллюска. Бришен сжал руки в кулаки, сдерживая желание приласкать жену и забыться в ее объятиях еще на час.

Он сел и спустил ноги на пол.

– Моя мать скоро будет здесь.

Ильдико со стоном откинулась на подушку.

– Не напоминай. Я уже предупредил Синуэ, чтобы она проверила постельное белье и сундуки с одеждой в обеих спальнях, как только королева отбудет.

Он поразился не менее Ильдико, когда неделю назад прибыл гонец из Халматуса, известив их о предстоящем визите Секмис.

– По крайней мере, она пробудет здесь всего две ночи.

– Это будут самые длинные две ночи в нашей жизни.

«С этим не поспоришь».

Они в полном молчании помогли друг другу одеться. Остальная часть крепости сейчас напоминала осиное гнездо – подготовка к визиту королевы шла полным ходом. Бришен хотел отослать прислугу из Саггары навестить семьи, друзей, кого угодно на несколько дней. Секмис могла сама о себе позаботиться. Однако Ильдико с негодованием встретила это предложение. От ярости у нее даже затрепетали крылья носа.

– Я не желаю, чтобы меня сочли нерадивой хозяйкой, – заявила она таким же тоном, каким, по утверждению Анхусет, приказала казнить его похитителей.

Скрыв улыбку, Бришен быстро отказался от этой затеи.

Он медлил, зашнуровывая тунику, когда Ильдико протянула ему повязку на глаз.

– Мне казалось, тебе не нравится, когда я ее ношу.

Впервые, когда он ее повязал, Ильдико испуганно отпрянула.

– Из-за нее у тебя свирепый вид.

Бришен по-прежнему недоумевал, почему ее не заботят клыки или когти, в отличие от безобидной повязки. Однако желая угодить жене, он надевал тряпицу, лишь когда они принимали гостей или посещали деревни и селения.

Ильдико пожала плечами.

– Твоей матушке понравится.

Несмотря на то что Бришен согласился с желаниями Ильдико разнести крепость по кирпичикам и снова собрать к приезду королевы, он не собирался встречать королевскую процессию с фанфарами. Он бы заставил ее почивать в конюшне, если бы только искренне не верил, что за такое Секмис не попытается вырвать у него второй глаз. Так что его солдаты выстроились в две шеренги и отсалютовали королеве мечами, когда она проехала со скромной свитой через ворота.

Бришен ждал в конце шеренги с Ильдико и Анхусет по бокам.

– Если решишь устроить танцы и заставишь меня присутствовать, я выпотрошу тебя во сне, – вполголоса промолвила кузина.

Приглушенный смех Ильдико разрядил обстановку, и Бришен криво улыбнулся Анхусет.

– Не переживай. Будь моя воля, я бы даже на трапезу ее не пригласил. А танцы лишь дадут повод продлить ее пребывание в Саггаре.

Визит оказался столь же мучителен, как и предсказывала Ильдико, но его невозмутимая жена упорно выдерживала презрительные взгляды и критические замечания Секмис. По сути, Ильдико игнорировала королеву, за исключением тех случаев, когда заговаривала с ней напрямую или справлялась о благополучии. Все ее внимание сосредоточилось на Бришене, который считал минуты, когда его мать наконец покинет Саггару и оставит их в покое.

Он не стал интересоваться, пытались ли беладины договориться о его освобождении, заставив аннулировать брак с Ильдико. Сама Секмис хранила молчание по этому поводу. Она лишь с любопытством скользнула взглядом по его изменившемуся лицу и наблюдала, как неудобно сыну теперь наливать вино в кубок.

Потеря глаза не прошла бесследно. Бришен полностью ослеп на левую сторону. Он не видел ни движения, ни смены света. Первые две недели оказались самыми неприятными. Ему мешал собственный нос. Казалось, он перекрывает обзор, словно длинный клюв журавля. Со временем это ощущение пропало, но он все еще боролся с восприятием глубины.

Подъем по лестнице превратился в испытание с первого шага, но угол тени помог ему почувствовать изменение глубины и высоты ступеней. Спуск – иное дело. Его тень падала прямо перед ним, и ступени сливались в плавный пологий спуск. Бришен по-прежнему держался одной рукой за стену, пока не привык к планомерности подъема и спуска.

Он не желал быть калекой, и как только целители позволили покинуть кровать, Бришен надел легкие доспехи и присоединился к Анхусет на тренировочной арене. Кузина отнеслась к его внешности как к чему-то обыденному. Ее терпение не знало пределов, а сочувствие отсутствовало, так что Анхусет научила его сражаться с одним глазом.

Бришен ни словом не обмолвился о произошедшем Секмис. Он не сомневался, королева рассмеялась, когда беладины начали угрожать. Смерть младшего сына не имела значения, а его выживание и выздоровление и подавно.

От постоянных разглагольствований Секмис у Ильдико в конце концов лопнуло терпение. Незадолго до рассвета херцегеши с извинениями скрылась в убежище их покоев. Бришен отпустил ее с вежливым кивком и холодным поклоном. Если матушка догадается о его привязанности к жене, то проблем не оберешься.

Секмис стучала когтем по краю кубка, наблюдая, как Ильдико исчезает в лестничном проеме, а потом повернулась к Бришену.