Grey – Мальформ (страница 13)
Ни Ханну, ни Аддерли, ни других слуг и мальформов она не заметила. Уверенно и бойко Эдит промаршировала в гостиную, держа мальформа на чуть вытянутых руках будто блюдо с жареным поросенком.
Тут и там виднелись розы: алые, багряно-красные и бордовые. Они распустились во всей пышности – в маленьких вазах на тумбах и столиках, и в сосудах-амфорах, стоящих на полу – везде и всюду. Запах они дарили нежный и такой дивный, но вот радости своим видом не вызывали. Ей думалось – теперь несколько цветочных лавок опустошены из-за нее, а тот, кого бы эти цветы воистину могли обрадовать, останется ни с чем.
Чувство вины быстро улетучилось и сменилось внутренним бунтарством. Внешне оно уже дало знать о себе не только картинам, но и ее матери. Та сидела за большим столом в одиночестве. Леди Милтон сегодня надела платье цвета красного вина с бежевым кружевом. Иногда даже столь рьяным ренвуарам, как она, надоедал нескончаемо красный цвет, оттого в одежде появлялись иные акценты, ведь это не запрещено. Да, да, ренвуары вовсе не носят красного исподнего! А еще: носки с чулками, шляпы, драгоценности, булавки и запонки… Кто-то, безусловно, переусердствует и с красным золотом, и с рубинами – но это дело вкуса (или безвкусицы). Уж Эдит точно не собиралась носить абсолютно все кровавое.
– Что это такое, Эдит?! – негодовала мать, оторвавшись от газеты и явно не оценив ее вид. Вряд ли там на первой полосе уже сообщали всему Вилльфору и провинции Британь о том, что единственная девушка в Милтон Хаус, у которой не имелось мальформа, его (наконец-то!) обрела. Теперь она абсолютно ничем не отличалась от всех, кто тут живет. Но, возможно, в колонке новостей в завтрашнем выпуске “Морнинг Кроникл” будет сказано об этом.
Эдит не ответила матери, а просто покружилась на месте, прижимая
Та вздохнула, устало отложив пенсне и газету. Теперь дочь, замерев на месте, отметила, что в таком же возрасте будет похожа на нее. У девушки голубые глаза матери и такие же волосы, правда их пока что не подернула паутина седины. Неужели в будущем сама Эдит так же будет сидеть за чтением газеты на этом же самом месте, вопросительно изгибать бровь и раздувать крылья носа, негодуя от поведения собственного ребенка, который отказывается носить красное?
Ей стало немного стыдно, поэтому она подошла и поцеловала мать в теплую, но сухую щеку. На влажных розовых губах осталась пыльца пудры. Эдит стерла ее рукавом, а леди Милтон пальцами поправила туалет в том месте, где кожа лица стала не такой по-благородному белой. После она достала из портсигара папиросу и, установив ту в золоченый вилкообразный мундштук с маленьким рубином, закурила, свободной рукой размахивая спичкой. Запах серы быстро испарился, сменяясь зловонием табачного дыма. Никакие розы не смогли бы скрыть его. В свете солнца витиеватые фигуры и кольца, окружившие леди Милтон, напоминали тающих ночных призраков.
Эдит поморщилась:
– Не кури при ребенке! – сделала замечание она. – Поздравляю, отныне ты стала, хм, бабушкой!
Мать уже покончила с завтраком – яйцо всмятку и “Эрл Грей”, сорт чая, названного в честь премьер-министра Чарльза Грея, который ныне давно ушел на покой, безутешно силясь реформировать Британь под управлением франкийских королев. А теперь наступила следующая часть ее утреннего ритуала – чтение газеты, курение и перелистывание произведения Александра Дюма про Трех Мушкетеров, сопровождаемое возгласами о том, что в этой фантастической книге ничего не говорится про мальформов.
Эдит не особо интересовали франкийские писатели и приключения кавалеров, размахивающих шпагами, “один за всех, все за одного” и все такое прочее – это уж слишком напоминало Единство, даже если про мальформов там ни слова.
Сейчас она собиралась всему этому помешать. Раз уж ее жизнь кардинально переменится отныне, то и матушкина – тоже. Дочь собиралась нарушить привычный для той уклад.
На удивление мать послушалась и потушила папиросу, докурив ту лишь наполовину, а “Три Мушкетера” остались лежать в стороне.
– Можно? – поинтересовалась леди Милтон, протягивая руки.
Эдит вручила той долгожданный дар Первозданного.
– Все не так уж плохо, – изрекла мать, изучая маленького мальформа. Тот продолжал спать и сладко улыбался во сне. Интересно, какие они видят сны?
Никаких зловещих метаморфоз вновь не произошло.
“Все чудовища днем исчезают”.
В руках матери пребывал все тот же милый розовенький младенец с тремя крепко сомкнутыми глазками. Его третий глаз и вовсе казался незаметным, сейчас девушка обратила внимание, что веки на нем без ресниц, в то время как два других густо усеяны светлыми волосками.
Мать удовлетворила любопытство и вернула дитя дочери. С нее хватит. Пусть Эдит сама занимается
– А где Аддерли? – Не то чтобы ей стало слишком интересно или любопытно, но она просто спросила.
– Сэр Аддерли, – поправила ее мать, – прояви почтение.
– Да, простите, маман,
Мальформы знатных ренвуаров получали их же титулы, но не звать же его каждый раз – “лорд Аддерли от Милтонов”. Мать права, непременно к старшим следует обращаться с должным почтением, но ей не до этого.
– Поехал за форм-доктором. Они скоро прибудут… – Мать взглянула на карманные часы, Эдит тоже. Сейчас стукнуло одиннадцать с небольшим.
– Хорошо. – А что еще оставалось сказать?
По строгому и сухому лицу матери трудно понять: радовалась ли она на самом деле, гордилась ли или чувствовала что-то еще. Она глянула на портрет отца, висящий за спиной леди Милтон. Он тоже лгал. Отец в последние годы жизни выглядел каким-то картонным, серым, изможденным. Тут же он игриво улыбался из-под фактурных усов, шевелюра его блестела изящными мазками масла, глаза горели голубым огнем. Уж он точно радовался за Эдит и ее вуаритет.
– Он бы тобой гордился, дорогая… – как-то уж тоже совсем по-бумажному прошуршала мать.
Эдит молча кивнула, она сомневалась в том, чтобы отец всецело поддержал её нежелание стать частью семьи, истинным ренвуаром из рода Милтонов. Но его с ними нет, поэтому она вольна думать про его возможное поведение по-всякому. Это может помочь. Ей вспомнилось, что даже ложные надежды – это все-таки надежды, а они помогают если уж не яростно бороться, то верить, покуда не придется смириться.
Леди Милтон позвонила в колокольчик, чтобы Ханна убрала со стола.
– Я буду в саду, – ответила та и, собираясь уходить, прихватила томик Дюма, портсигар и спички. Своим привычкам все-таки трудно изменить.
Так отчего же ей следует так легко и радостно отказаться от прежней себя и от своих привычек, предпочтений и желаний?
Эдит снова осталась одна, но и не одна одновременно. Странное чувство!
Глава 7. Возможность
Почтальон приехал! Ох, нет, показалось. Синей с красным формы нет, вполне обычный серо-коричневый наряд, зато есть фуражка и сумка на ремне. Кто-то с важным посланием! Она увидала его из окна, как он рысью на пегой лошади приближался по подъездной гравийной дорожке, разрезающей бархат зеленых полей перед их домом.
Отец что-то сказал, но она не услыхала, матушка занималась чаем. Они слишком нерасторопные, чтобы взять и вот так вскочить из-за стола. Но Куинси не отличалась медлительностью, а коль что-то происходило, то не могла сидеть на месте. Терпеливость – это тоже не ее конек.
Куинси Бёрни, держа в одной руке едва надкушенный бутерброд с маслом и вишневым сиропом, поспешила навстречу вестнику.
Тот спешился, но не успел взяться за дверной молоток в виде вороньей лапы, в этот же миг отворилась зеленая дверь небольшого и ухоженного, прямо-таки игрушечного, домика.
Взгляды девушки и посыльного встретились. Быстрое приветствие, щепотка учтивости, упоминание сегодняшней жары, вот уже и прощание. Гонец мчит дальше, а Куинси стоит на пороге, провожая того взором. Теперь в одной руке у нее бутерброд, а в другой – записка, в ней она узнала почерк Эдит, и вдобавок письмо более официальное, но тоже от Милтонов.
Первым делом она открыла записку, адресована она ей лично. Для этого она поместила хлеб меж губ, теперь руки свободны. Развернула послание и ужаснулась увиденному.
Так и застыла она, а встрепенулась только тогда, когда вишневый сок капнул на полы ее голубого платья. Масло на жаре уже подтаяло и норовило присоединиться к алому пятну на ее наряде. Стараясь не запачкать письма и все кругом, девушка сложила бутерброд пополам и запихнула все в рот, не как леди, а как самая что ни на есть деревенщина. Ком стоял в горле, проглотить все это она бы не сумела.
Куинси поспешила в дом, молча протянула отцу письмо от Милтонов, а сама опустилась напротив, силясь протолкнуть завтрак дальше в горло и салфеткой оттереть пятно.
– Ужас какой, бедное дитя! – воскликнула матушка, заглянув через плечо в послание Милтонов и подтверждая наихудшие опасения Куинси.
– И в честь этого званый ужин. Мальформы, ренвуары! Ух! А мы должны посетить их, – добавил отец и решил наконец: – Будем собираться тогда… Как иначе?
В маленькой семье Бёрни никто не являлся ренвуаром, если только неупомянутые предки когда-то давным-давно. Жили они в отдалении, а единственная обитель, кишащая мальформами – это Милтон Хаус, располагающийся в миле с небольшим от их свободных от этого проклятья маленьких владений.