Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 2 (страница 139)
— Я и не такие встречал. За прошлый год я так устал, Генри, что считаю номера машин. Вот и смотрите. Десять тысяч номеров, кто его знает, сколько из них комбинаций, а я очень часто видел рядом одинаковые номера.
— Вы думаете, тут то же самое?
— Я верю в совпадения, Генри.
Наверху зазвонил телефон. До сих пор мы его не слышали, потому что здесь, внизу, он был выключен.
— О Господи, — сказал Генри. — Наверное, опять она.
— Пускай звонит, — и тут звонок замолчал.
— Я не злой, — сказал Генри. — Она взяла за десять лет фунтов сто.
— Пойдем выпьем.
— Да, да. А, я не обулся!
Он стал обуваться, и я увидел лысину, словно заботы ее проели. Сам я — тоже из этих забот. Он сказал:
— Не знаю, что бы я без вас делал.
Я стряхнул с его плеча перхоть, сказал:
— Ну что вы, Генри! — и телефон опять зазвонил.
— Ладно, — сказал я.
— Нет, я отвечу. Кто его знает… — Он встал, не зашнуровав ботинки, подошел к столу. — Алло! Майлз у телефона. — Он передал мне трубку. — Это вас.
— Да, — сказал я, — слушаю.
— Мистер Бендрикс, — произнес мужской голос. — Я решил вам позвонить. Я тогда солгал.
— Кто это?
— Смитт.
— Ничего не пойму.
— Я сказал, что был в больнице. Нет, не был.
— Какое мне, собственно, дело…
— Очень большое. Вы не слушаете! Никто не лечил меня. Все прошло само, сразу, за ночь.
— Что? Не понимаю…
Он сказал мерзким голосом сообщника:
— Мы с вами знаем. Ничего не поделаешь. Я не должен был лгать. Это… — но я бросил трубку прежде, чем он произнес дурацкое, газетное слово, которым заменяют «совпадение». Я вспомнил сжатую руку, вспомнил, как злился, что бедных растаскивают по частям, делят, словно одежду. Он такой гордый, что ему непременно нужны откровения. Через неделю-другую будет тут выступать, показывать щеку. В газетах напишут: «Чудесное исцеление оратора-атеиста». Я попытался собрать воедино всю свою веру в совпадения, но смог представить, и то с завистью, только больную щеку, прижавшуюся к волосам.
— Кто там? — спросил Генри. Я подумал, отвечать ли, и решил, что не надо. Еще расскажет Кромтону.
— Смитт, — сказал я.
— Смитт?
— Ну, этот, к которому она ходила.
— Чего он хочет?
— Щеку вылечил. Я просил, чтобы он мне назвал врача. Один мой друг…
— Электричество?
— Не думаю. Я где-то читал, что бывает истерическая крапивница. Психотерапия, радий…
Звучало неплохо. Может быть, я сказал правду. Совпадение, две машины с одинаковыми номерами — и я устало подумал: «Сколько ж их еще будет? Мать на похоронах, сын Паркиса. Кончится это когда-нибудь?» Я был как пловец, переоценивший свои силы. Он знает, что волна сильней его. Что ж, если я утону, я не выпущу Генри. В конце концов, это мой долг — если все попадет в газеты, кто знает, чем кончится? Я вспомнил розы в Манчестере, обман не скоро разоблачили. Люди так склонны к истерике. Будут ходить, молиться, гоняться за реликвиями. Генри — известный человек, скандал получится страшный. Журналисты полезут с вопросами, вынюхают эту чушь с крещением. Благочестивая пресса так вульгарна. Я представил себе заголовки. Еще чудес навыдумывают. Нет, надо убить это на корню.
Я вспомнил дневник и подумал: «Нельзя его оставлять, неверно поймут». Чтобы сберечь ее для себя, мы должны разрушать все, что с ней связано. Детские книги и те опасны. И фотографии, нельзя их давать в газеты. Как служанка, надежна? Вот, попытались создать искусственный домик, а и тот под угрозой.
— Пойдем в бар? — спросил Генри.
— Сейчас, минутку.
Я пошел наверх и вынул дневник. Сорвал переплет, — он не поддавался, вылезали какие-то нити, все было так, словно я отрывал лапки птице — и вот дневник лежал на кровати, бескрылый и раненый, кипа бумаги. Последняя страница была сверху, я прочитал: «Когда я прошу боли, Ты даешь мир. Дай и ему. Возьми от меня, дай ему, ему нужнее!»
«Вот тут ты прогадала, — думал я. — Одна твоя молитва осталась без ответа. Нет у меня мира, и любви нет, только ты, только ты, — говорил я ей. — Я умею лишь ненавидеть». Но ненависти не ощущал. Я называл других истеричными, а сейчас сам впал в истерику. Я чувствовал, как фальшивы мои слова. Ведь на самом деле я не столько ненавидел, сколько боялся. «Если Бог есть, — думал я, — если даже ты, со всей твоей несмелой ложью, со всем распутством, можешь так измениться, все мы станем святыми, стоит нам прыгнуть, как ты прыгнула, закрыв глаза, навсегда, сразу. Если
Я посмотрел на кипу бумаги, ничью, как клок волос. Нет, хуже. Волос можно коснуться, поцеловать их. Я страшно устал. Я жил ради ее тела, я желал его, а у меня остался только дневник. И я запер его в шкаф, ведь он опять победит, если я его уничтожу и останусь совсем без нее. «Хорошо, — сказал я ей, — будь по-твоему. Я верю, что ты жива, и Он жив, но твоих молитв не хватит, чтобы я полюбил Его. Он обокрал меня, вот и я, как этот твой король, украду у Него то, что Ему во мне нужно. Ненависть — у меня в мозгу, а не в желудке, не на коже. Ее не устранишь, это не сыпь, не боль. Разве я не ненавидел тебя? Разве я себя не ненавижу?»
Я крикнул Генри:
— Иду! — и мы пошли рядом в «Герб Понтефрактов».
Фонари не горели, там, где пересекались дорожки, виднелись влюбленные, а на другой стороне стоял дом с разбитыми ступеньками, где Он вернул мне бесполезную, жалкую жизнь.
— Я думаю днем, как мы будем с вами гулять вечером, — сказал Генри.
— Да.
«Утром, — думал я, — позвоню врачу, спрошу, возможно ли исцелиться верой». А потом: «Нет, не буду. Пока
— Я только этих прогулок и жду, — сказал он.
В начале я писал, что это — книга о ненависти, и, направляясь рядом с Генри к вечернему нашему пиву, я отыскал молитву, которая, кажется, отвечала этому, зимнему духу: «Господи, Ты сделал достаточно, Ты много отнял у меня, я слишком устал, слишком стар, чтобы учиться любви, оставь же меня в покое!»
Общий комментарий
Роман «Сила и слава» (1940) был оценен издателями не сразу. Первоначальный тираж, на который рискнула фирма «Хайнеманн», составил три с половиной тысячи экземпляров (лишь на тысячу больше пробного тиража «Человека внутри» — литературного дебюта Грина, состоявшегося за одиннадцать лет до того). В Соединенных Штатах «Вайкинг Пресс» в 1940 г. выпустила всего две тысячи экземпляров под измененным названием — «Пути лабиринта». Но именно американские издатели, вернув книге в 1946 г. ее оригинальное заглавие, обогнали в послевоенные десятилетия по числу публикаций своих английских коллег: в отдельные годы «Вайкинг Компас Эдишн» и нью-йоркский филиал «Пенгуин Букс» печатали роман по три и по четыре раза.
Успех к писателю после войны пришел и во Франции. Грин считал, что этим он обязан Франсуа Мориаку, написавшему к «Силе и славе» «весьма лестное предисловие». В Голливуде Джон Форд поставил по роману фильм «Беглец», резко исказивший содержание произведения: священник представал безупречным праведником, а лейтенант — средоточием всех пороков и притом отцом Бригитты. По признанию Грина, он «так и не смог принудить себя посмотреть этот фильм». При папе Пие XII (1939–1958) «Сила и слава» вызвала раздражение Ватикана и была запрещена. Однако другой римский папа — Павел VI (1963–1978), давший Грину аудиенцию, сказал ему, что это его любимая книга.
Вслед за «Брайтонским леденцом» (1938) «Сила и слава» отразила интерес прозаика к морально-религиозным проблемам, стремление осмыслить католическую ортодоксию с точки зрения ее гуманистического содержания и нравственной состоятельности. По свидетельству Грина, это единственный в его творчестве роман, который он создавал, исходя из заранее заданного тезиса, что во многом было обусловлено особыми обстоятельствами: выполняя задание религиозного журнала, писатель в 1938 г. отправился в Мексику, чтобы познакомиться с положением католической церкви в стране.
Мексика — государство с драматической историей, не утратившее и в XX в. связей с феодальным прошлым, но уже стремительно развивавшееся по пути буржуазной индустриализации, — переживала в тридцатые годы сложные последствия революции 1910–1917 гг. Революция всколыхнула общественное сознание, дала надежду на проведение аграрной реформы, на возрождение культуры, просвещение народа, утверждение демократических свобод. Однако эти надежды подрывались нестихающей борьбой за власть различных политических группировок, постоянными военными мятежами, а также воинствующим антиклерикализмом, способствовавшим расколу страны по религиозному принципу и тем самым отодвигавшим на второй план более важное решение социально-экономических проблем.