Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 2 (страница 141)
Писатель упрекает себя в «технических просчетах», из-за которых сместились акценты в изображении любовного треугольника: Элен получила «преимущество по сравнению с Луизой», в которой взгляд Скоби отмечает чаще всего неприятные черты; его точка зрения в романе остается «монопольной», мешая раскрытию авторского замысла. По свидетельству Грина, он стремился противопоставить подлинное сострадание (всегда предполагающее любовь) снисходительной жалости, которая «может быть выражением почти нечеловеческой гордости». Эта гордость и приводит героя к попытке «спасти от себя даже Бога».
Но субъективные намерения писателя, как видим, разошлись с их объективной реализацией, и участники любовной драмы (по намекам Грина, касавшейся в жизни его самого) обрели самостоятельную логику поведения, подчиняясь уже законам особого мира — мира Гринландии. Над этим понятием, сложившимся у критиков, писатель нередко иронизирует, однако силой своего художественного таланта он этот мир все-таки создает.
Архитектоника Гринландии, специфической, гриновской модели жизни, основывается в «Сути дела», как и в романе «Сила и слава» и более ранних произведениях, на типичной для творческой манеры писателя двуплановости конфликта — одновременно внешнего и внутреннего. Первый план чаще всего предстает как преследование героя, в данном случае скорее морально-психологическое (поведение Луизы, Уилсона, Юсефа, создающее вокруг Скоби атмосферу духовной несвободы, недоброжелательства, угрозы). Второй план конфликта — это разлад в душе героя (полицейского и католика!), постоянно осознающего ограниченность и узость, а также отвлеченность, абстрактность служебных инструкций, религиозных догм по сравнению с многообразием и сложностью жизни, с конкретностью людских переживаний, на которые не может не отозваться чуткое к человеческой боли сердце Скоби.
Сложность его положения усугубляется тем, что для католической веры характерно ощущение практического значения истин богословия; религиозные догматы имеют для верующего силу закона, определяющего его поведение. Известный русский философ Л. П. Карсавин в своем трактате «Католичество. Общий очерк» (Петроград, 1918) указывает на две основополагающие идеи этики католицизма — бесконечного милосердия и бесконечной справедливости Божьей. С идеей справедливости связано требование «соответствующего удовлетворения за каждый грех», а следовательно, «стремление быть скрупулезным, подсчитывая грехи и эпитимии», «мельчайшее и детальнейшее сопоставление людских грехов и искупительных страданий». Вместе с тем такой порядок — и католики гордятся им как особенно гуманным — позволяет согрешившему искупить свой проступок, очиститься, а в минуту слабости… снова поддаться греху, за который снова той или иной ценой можно получить прощение.
Но именно этот путь, предлагаемый ему добрым отцом Ранком, и отвергает Скоби. Он не может, даже на короткое время, ради отпущения грехов, отречься от Элен, за счастье которой принял на себя ответственность, и не хочет временным покаянием оскорбить Бога.
Как и в «Брайтонском леденце», «Силе и славе», критерием подлинной нравственности для героя выступает не соблюдение ортодоксальных принципов веры, а нарушение их во имя внутренней честности и способности пойти на жертву ради покоя и благополучия других людей. Недаром автор устами отца Ранка в конце романа утверждает, что именно погубивший свою душу Скоби по-настоящему любил Бога. Но этот светлый заключительный аккорд не снимает в целом глубоко трагичного звучания романа, который, хотя картины насилия в нем не столь очевидны, все же оставляет ощущение безысходности, возникающее в связи с тем, что Скоби, субъективно желая творить добро, творит и зло (гибель Али), поступается своей совестью, став игрушкой в руках Юсефа, с каждым днем все больше запутывается во лжи. И чем благороднее, чем самоотверженнее поступки Скоби (письмо к Элен, в котором он заявляет, что любит ее больше Бога), тем более непредвиденной и страшной оказывается за них расплата. Чтобы усилить безысходность, которая все более засасывает героя, Грин прибегает к приему удвоения, уподобления, дублирования ситуаций. Скоби дважды посещает португальский корабль, Луиза дважды будит его, чтобы идти к причастию, он дважды совершает смертный грех… И каждый второй этап, каждая повторяющаяся ситуация оказываются острее, драматичнее и требуют от героя большей жертвы, большей моральной уступки.
В чем же причина такого порядка вещей, при котором благородный человек начинает, как Скоби, ощущать себя «прокаженным», распространяющим вокруг губительную заразу? Ответа на этот вопрос в «Сути дела» нет, да он, пожалуй, и не ставится. Если в романе «Сила и слава» очевиден упрек политическому режиму, при котором человек приносится в жертву абстрактной идее, то изображение судьбы Скоби и его окружающих лишено четких социально-политических характеристик. Автор лишь мимоходом касается проблем, связанных с колониальной действительностью, с войной, развязанной фашизмом. Более того, порой он стремится принципиально их обойти. Характерен в этом отношении эпизод с гибелью пассажирского судна, ставшего жертвой фашистской подлодки. Устами одного из персонажей автор заявляет: «… в этой истории трудно найти виновных!» И война, и бесконечные конфликты, которые вынужден разбирать полицейский инспектор Скоби, и глубоко личные человеческие драмы — все это в мире Гринландии предстает как проявление изначальной дисгармоничности жизни, где благополучными могут быть лишь эгоистичные, духовно слепые люди, где никто до конца не может понять другого и никто не может устроить чужое счастье.
«Я страдаю — следовательно, я существую», — именно так, по словам ирландского писателя и критика О’Фаолена, можно выразить представление Грина о жизни, о самой «сути дела». Судьба Скоби с очевидностью подтверждает подобный взгляд на мир. Но она говорит и о другом. О том, что чуткое к несовершенству мира сердце никогда не примирится с этим несовершенством, о том, что мощный импульс сопереживания, сострадания всегда будет побуждать благородную личность к действию, к приятию ответственности на свои плечи, к постановке добрых, гуманных целей (пусть даже недосягаемых, как думает Скоби). В этом одновременно и трагический, и исполненный глубокой человечности пафос романа.
Роман вышел в свет в 1951 г. как всегда в лондонском издательстве «Хайнеманн», а задуман был в 1948 г., когда, находясь на Капри, Грин, по его словам, увлекся чтением известного в Англии теолога, признанного авторитета римско-католической церкви Фридриха фон Хюгеля (1852–1925).
Однако критика вполне справедливо попыталась ввести роман в русло европейской литературной традиции, обнаружив общие ситуации, объединяющие «Конец одной любовной связи» с «Грозовым перевалом» Эмили Бронте (включение в повествование дневника героини), с «Возвращением в Брайдсхед» Ивлина Во (конфликт любви и религиозного чувства), а также с «Пустыней любви» Франсуа Мориака (сходство центральных женских образов). Эти сопоставления не помешали появлению резко неоднозначных оценок: рецензенты, далекие от церковных кругов, упрекали писателя в том, что он превратил художественное произведение в трактат по проблемам теологии, а многие католики, наоборот, усмотрели в книге оскорбление религиозных чувств.
Сложно отношение к своему детищу и самого Грина, который считал, что достоинством романа является его «простое и ясное» повествование и «искусная композиция, позволившая избежать унылого повторения событий в хронологической последовательности». Вместе с тем писатель, по его признанию, потерял интерес к роману, когда (еще до смерти Сары) «была исчерпана философская тема».
На фоне этих суждений выделяется восторженное высказывание Уильяма Фолкнера: «Это один из самых лучших, самых правдивых и трогательных романов моего времени». Не случайно такая оценка принадлежит именно создателю «Шума и ярости», где картина человеческого бытия, правда жизни, как понимает ее автор, раскрывается перед читателем в сочетании и противоборстве позиций, взглядов на мир различных рассказчиков. Те же цели с очевидностью преследовал и Грэм Грин, излагая драматическую историю любви Сары Майлз и Мориса Бендрикса устами обоих ее участников, даже привлекая на роль толкователя событий служащего частного сыскного агентства Паркиса, рассматривающего ситуацию под чисто профессиональным углом зрения.
Примечательно, что как раз за год до выхода романа состоялась премьера фильма Акиро Куросавы «Расемон», где средствами кино утверждался тот же подход к действительности — ее оценка в перекрестии разных взглядов, разных суждений. Такой подход обусловил активное утверждение одной из ведущих тенденций в развитии искусства и литературы XX в., связанной с отказом от авторской «монологичности», от навязывания читателю какой-то одной, категоричной точки зрения. Ведь действительность неизменно обнаруживает свою исключительную сложность и неоднозначность.
Эту неоднозначность — путем искусного соотношения разных планов действия, разных взглядов персонажей — и стремится раскрыть в своей книге Грин. В результате роман «Конец одной любовной связи» щедро предоставляет нам различные варианты его прочтения, причем ни один из них не является исчерпывающим. Прежде всего это относится к тем двум вариантам, которые лежат на поверхности, сразу бросаются в глаза и… исключают друг друга. Один связан с пониманием изображаемых событий в узко религиозном, дидактическом плане как назидательной притчи о женщине, искупившей свой грех и после смерти ставшей святой, способной творить чудеса. Противоположный вариант трактовки романа, также подтверждающийся рядом ситуаций и образов, это взгляд на Сару как на жертву произнесенного в экстремальной обстановке нелепого обета, попавшую в тиски предрассудков, которые и разрушили счастье влюбленных, а героиню привели к гибели.