Грэм Грин – Собрание сочинений в 6 томах. Том 2 (страница 106)
— Скоби вы любили. — И тут же раскаялся: — Простите. Я сказал подлость.
— Я никого не люблю, — повторила она. — Ведь мертвых любить нельзя, правда? Их ведь нет, правда? Это ведь все равно что любить бронтозавра, правда? — спрашивала она, словно ожидала ответа хотя бы от Багстера.
Глаза она крепко зажмурила, потому что в темноте смерть казалась ей ближе — смерть, которая его унесла.
Кровать задрожала, когда Багстер освободил ее от своей тяжести; стул скрипнул, когда он снял с него тужурку. Он сказал:
— Я уж не такая сволочь, Элен. Вы, видно, не в настроении. До завтра, ладно?
— Ладно.
Незачем отказывать в чем бы то ни было кому бы то ни было, и все же она почувствовала огромное облегчение оттого, что в конце концов от нее ничего не потребовали.
— Покойной ночи, малютка, — сказал Багстер. — До скорого.
Она открыла глаза и увидела какого-то чужого человека в запыленной синей тужурке, возившегося с дверным замком. Чужим людям можно сказать все что угодно — они проходят мимо и все забывают, как существа с другой планеты.
— Вы верите в Бога? — спросила она.
— Да как сказать, наверно, да, — ответил Багстер, пощипывая усики.
— Как бы я хотела верить, — сказала она. — Как бы я хотела верить.
— Да знаете, многие верят, — сказал Багстер. — Ну, мне пора. Всего.
И она снова осталась одна в темноте своих зажмуренных глаз, а тоска билась в ее теле, как ребенок; губы ее шевелились, но все, что она смогла сказать, было: «Во веки веков, аминь…» Остальное она забыла. Она протянула руку и пощупала подушку рядом, словно каким-то чудом все же могло оказаться, что она не одна, а если она не одна сейчас, то уже никогда больше не будет одна.
— Я бы этого никогда не заметил, миссис Скоби, — сказал отец Ранк.
— А Уилсон заметил.
— Мне почему-то не нравятся такие наблюдательные люди.
— Это его профессия.
Отец Ранк быстро кинул на нее взгляд.
— Профессия бухгалтера?
Она тоскливо спросила его:
— Отец мой, неужели у вас не найдется для меня ни слова утешения?
Ах уж эти разговоры в доме покойного, думал отец Ранк, пересуды о том, что было, споры, вопросы, просьбы, — сколько шума на краю тишины!
— Вас слишком много утешали в жизни, миссис Скоби. Если то, что думает Уилсон, правда, тогда он нуждается в утешении.
— Вы знаете о нем все, что знаю я?
— Конечно нет, миссис Скоби. Вы ведь были его женой пятнадцать лет, не так ли? А священник знает только то, чего можно и не знать.
— Чего можно и не знать?
— Ну, я имею в виду грехи, — нетерпеливо объяснил он. — Никто не приходит к нам исповедоваться в добродетелях.
— Вы, наверно, знаете о миссис Ролт. Почти все знают.
— Бедная женщина.
— Не понимаю, почему вы ее жалеете.
— Я жалею всякое невинное существо, которое связывает себя с одним из нас.
— Он был плохим католиком.
— Это пустые слова, их часто говорят без всякого смысла.
— И под конец это… этот ужас. Он ведь не мог не знать, что обрекает себя на вечное проклятие.
— Да, это он знал. Он никогда не верил в милосердие… кроме милосердия к другим людям.
— Но ведь тут даже молитвы не помогут…
Отец Ранк с яростью захлопнул дневник.
— Господи спаси, миссис Скоби, не воображайте, будто вы… или я… хоть что-нибудь знаем о божественном милосердии!
— Но церковь утверждает…
— Я знаю, чтó она утверждает. Церковь знает все законы. Но она и понятия не имеет о том, что творится в человеческом сердце.
— Значит, вы считаете, что надежда все-таки есть? — вяло спросила она.
— Откуда у вас к нему столько злобы?
— У меня не осталось даже злобы.
— И вы думаете, что у Бога больше злобы, чем у женщины? — спросил он с суровой настойчивостью, но она отшатнулась от поданной ей надежды.
— Ах, зачем, зачем ему было нужно так коверкать нашу жизнь?
— Может, вам покажется странным то, что я говорю, — ведь этот человек столько грешил, — но я все же думаю, судя по тому, что я о нем знал: он воистину любил Бога.
Она отрицала, что таит в душе злобу, но последние капли горечи упали, как слезы из высохших глаз.
— Да, уж во всяком случае никого другого он не любил.
— Кто знает? — ответил отец Ранк.
КОНЕЦ ОДНОЙ ЛЮБОВНОЙ СВЯЗИ
The End of the Affair
1951
Перевод Н. Трауберг
В сердце человеческом есть места, которых еще нет, и страдание входит в них, чтобы они обрели жизнь.
Книга первая
У повести нет ни начала, ни конца, и мы произвольно выбираем миг, из которого смотрим вперед или назад. Я говорю «мы» с недолжной гордостью писателя, которого (если замечали) хвалили за мастерство; а выбрал я, своей волей выбрал темный январский вечер 1946 года, Коммонз-сквер, Генри Майлза в потоках дождя — или образы эти меня выбрали? По законам моего ремесла прилично, правильно начать отсюда, но если бы я верил в Бога, я бы поверил и в руку, которая тронула меня за локоть, и в голос, сказавший: «Заговори с ним, он тебя не видит».
И впрямь, почему я с ним заговорил? Если «ненависть» — не слишком сильное слово для нас, людей, я ненавидел и его, и жену его Сару. Наверное, после этого вечера он возненавидел меня, как ненавидел иногда жену и того, другого, в которого мы, на наше счастье, не верили. Так что это — рассказ скорее о ненависти, чем о любви, и если я похвалю Генри или Сару, можете мне верить — я пишу наперекор себе, ибо горжусь, как писатель, что предпочитаю посильную правду даже своей непосильной ненависти.
Я удивился, зачем Генри вышел в такую погоду — он любил удобства и, в конце концов, у него была Сара (так я думал). Мне удобства и уют неприятны — одинокому легче, когда ему не слишком хорошо. Мне было чересчур уютно даже в моей комнате на плохой, южной стороне, среди чужой старой мебели; и я прикинул, не прогуляться ли под дождем, не выпить ли. Наш маленький холл был полон чьих-то шляп, пальто, и я по ошибке взял чужой зонтик — к жильцу со второго этажа пришли гости. Потом я закрыл за собой стеклянную дверь и осторожно спустился по лестнице; она пострадала от бомбы в 1944, и ее все не чинили. По некоторым причинам я помнил, что в ту бомбежку толстое, безобразное викторианское стекло выдержало удар, как выдержали бы наши деды.
Выйдя, я заметил, что зонтик не мой — он протекал, вода лила на макинтош; и тут я увидел Генри. Мне было так легко пройти мимо, он не захватил зонтика и буквально ослеп от дождя. Черные, голые деревья защитить не могли, они торчали, как сломанные трубы, и вода лилась прямо на его темную шляпу, на строгое чиновничье пальто. Если бы я прошел мимо, он бы меня не заметил, и уж точно бы не заметил, отойди я фута на два; но я сказал:
— Генри, вы прямо как чужой! — и увидел в свете фонаря, что глаза его засветились, словно мы давно и близко дружим.
— Бендрикс! — обрадовался он, хотя многие сочли бы, что он меня должен ненавидеть, не я его.
— Зачем вы гуляете в такой дождь? — спросил я. Есть люди, которых так и хочется поддеть — наверное, это те, кто наделен неведомыми нам достоинствами.
— Подышать захотелось… — сказал он и едва успел схватить шляпу, которую неожиданный шквал чуть не унес на северную сторону.
— Как Сара? — спросил я.