Грэхем МакНилл – Фулгрим (страница 43)

Все меньше и меньше времени посвящал он беседам с Юлием, поскольку капитан Первой роты все свободные часы проводил либо с примархом, либо в архивных залах. Марий, вероятно, вернул утраченное на Лаэране расположение примарха — теперь Фулгрима на поверхность открытых миров сопровождали в основном воины Первой и Третьей рот.

Новым приятелем Соломона стал Саул Тарвиц, и они довольно много времени проводили вдвоем в тренировочных залах. Этот Астартес непоколебимо считал себя обычным линейным офицером, но Соломон видел в нем зачатки величия, даже если сам Саул об этом не догадывался. Во время тренировочных боев он старался выявить его потенциал и разжечь огонь амбиций. Саул Тарвиц при возможности мог бы стать великим лидером, но его командиром был Эйдолон, и только лорд-командир имел право судить о возможностях своих воинов. Соломон посылал бесчисленные рапорты в интересах Тарвица, но все они остались без ответа.

После того как четвертая планета была оставлена без гарнизона и имперского губернатора, Соломон попросил о встрече лорда-командира Веспасиана. Они направились в Галерею Мечей, торжественный церемониальный зал, где мраморные изваяния павших героев свысока смотрели на своих преемников.

Галерея Мечей занимала центральную часть «Андрония», боевого крейсера, который Фулгрим считал своим вторым флагманом, и здесь, в присутствии мертвых героев, воины находили уединение и вдохновение.

Веспасиан стоял перед высеченным в камне изображением лорда-командира Иллиоса, воина, сражавшегося бок о бок с Фулгримом против диких племен Хемоса. Именно он немало помог превращению их родного мира из жестокого обиталища смерти и нищеты в центр культуры и просвещения.

Воины обменялись рукопожатием, и Соломон заговорил первым:

— Приятно видеть дружеское лицо.

Веспасиан приветливо кивнул:

— А ты наделал немало шума, мой друг.

— Я просто оставался честным, — заметил Соломон.

— В наши дни это не лучший способ поведения, — сказал Веспасиан.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, о чем я, — ответил Веспасиан. — Так что давай не будем играть словами, а поговорим откровенно, хорошо?

— Это меня устраивает, — согласился Соломон. — Мне всегда было жаль времени на словесное фехтование.

— Тогда я буду говорить открыто и надеюсь, что тебе можно доверять. Я опасаюсь, что с нашим Легионом происходит что-то ужасное. Мы стали слишком заносчивыми и высокомерными.

Соломон кивнул:

— Я согласен с тобой. Легион уверился в своем превосходстве. Я слышу это слово так часто, что чувствую, как стирается его смысл. От Саула Тарвица я узнал кое-что из того, что происходило на Убийце, и если хоть половина из его рассказов правдива, значит, среди других Легионов уже возникла неприязнь к Детям Императора из-за нашего непомерного самомнения.

— Ты не догадываешься, с чего это все началось?

— Я не совсем уверен, — пожал плечами Соломон. — Но мне кажется, перемены начались после операции на Лаэране.

— Верно, — согласился Веспасиан. Он повернулся и прошел к лестнице, ведущей к корабельному апотекариону. — Я тоже считаю, что причина кроется где-то там, хотя и не представляю, что могло вызвать столь трагическую трансформацию.

— Я слышал множество разговоров о храме, захваченном лордом Фулгримом, — сказал Соломон. — Возможно, там было нечто поразившее вошедших внутрь воинов, какая-то зараза или излучение, изменившие их мысли. А вдруг у лаэров в храме обитали какие-то неведомые силы, вызывавшие распадок их разума, и они перекинулись на наш Легион?

— По-моему, это звучит несколько надуманно, Соломон.

— Может, так, а может, и нет. Ты видел, как переделали «Ла Фениче» по приказу лорда Фулгрима?

— Нет.

— Знаешь, мне не довелось увидеть лаэрский храм изнутри, но, судя по тому, что я о нем слышал, «Ла Фениче» быстро превращается в его копию.

— Зачем лорду Фулгриму понадобилась копия храма ксеносов на борту «Гордости Императора»? — удивился Веспасиан.

— Почему бы тебе не узнать у него самого? — спросил Соломон. — Ты лорд-командир и имеешь право говорить с примархом.

— Я обязательно поговорю, Соломон, хотя до сих пор не представляю, какое отношение ко всему происходящему имеет лаэрский храм.

— Может, все дело в том, что это именно храм?

Веспасиан все еще был настроен скептически:

— Неужели ты предполагаешь, что наших воинов поразили их божества? Я не потерплю разговоров о всякой нечисти в этой обители павших героев.

— Нет, — поспешно ответил Соломон. — Я не говорю о божествах, но мы оба знаем, что существуют злобные существа, способные просочиться из варпа. А вдруг храм и есть такое место, где им легче всего проникнуть в наш мир? Что, если силы, обитавшие в лаэрском храме, вместе с воинами перебрались на корабль?

Два воина несколько долгих секунд молча смотрели друг на друга.

— Если ты прав, — наконец заговорил Веспасиан, — что мы можем с этим сделать?

— Я не знаю, — признался Соломон. — Тебе необходимо поговорить с лордом Фулгримом.

— Я попытаюсь, — пообещал Веспасиан. — А что будешь делать ты?

Соломон невесело усмехнулся:

— Сохранять твердость духа и во всех ситуациях оставаться честным.

— Не слишком определенный план.

— Другого у меня нет, — сказал Соломон.

Серена д'Анжело с восхищением смотрела, с какой невероятной скоростью и безграничной фантазией продвигается реконструкция «Ла Фениче». Еще недавно унылый и обветшалый театр заиграл новыми красками, а музыка лилась как будто из глубины ее собственного сердца. Над декорациями работали художники всех направлений, и от результатов их стараний у Серены захватывало дух.

Глядя на проявления ошеломляющего таланта, Серена осознала, как много ей еще надо работать над своими произведениями и как ничтожны ее собственные способности. Огромные портреты лорда Фулгрима и Люция, стоящие в студии, показались ей смехотворно ничтожными в своей незавершенности и мучили Серену своим несовершенством. Ей позировали столь великолепные воины, а она была не в состоянии смешать краски до нужного оттенка! Это повергало художницу в новые глубины самоуничижения и отчаяния. Кожу рук и ног сплошь покрывали рубцы от заточенного мастихина — Серена постоянно обогащала краски своей кровью. Но этого оказалось недостаточно.

Каждая капля крови сохраняла яркость лишь на короткое время, и Серена опасалась, что ей не удастся закончить картину или ее произведение будет осмеяно, как недостойное занять предназначенное место.

Она закрыла глаза, мысленно пытаясь вызвать свет и краски храма на парящем атолле, но воспоминания ускользали, расплывались и не давали возможности сосредоточиться. Ее кровь улучшила краски картины, и тогда Серена обратилась к другим, еще более экстравагантным средствам из собственного тела, чтобы достичь большего эффекта.

Ее слезы делали светлые тона светящимися и переливающимися, кровь добавляла огня к красным оттенкам, тогда как испражнения придавали черному такую глубину, о существовании которой Серена раньше и не догадывалась. Каждый новый цвет будил в ней новые ощущения и страсть, доселе ей незнакомые. Ей ни разу не пришло в голову, что подобные эксперименты еще несколько месяцев назад вызвали бы сильнейшее отвращение. Серена поддалась всепоглощающей страсти, желая достичь новых высот, новых уровней ощущений, и на пути к ним забывала об испытанных чувствах, словно о мимолетных сновидениях.

Рыдая от разочарования, она сломала еще один мольберт, и хруст дерева, треск разорванного полотна и боль от острых обломков доставили мгновенное удовлетворение, но радость испарилась уже через пару секунд.

Она больше ничего не могла отдать, ее тело было истощено до предела и не способно больше на новые чувства. Но едва она пришла к такому выводу, как появилось решение.

Серена прошла вглубь «Ла Фениче», к барной стойке, где, несмотря на поздний час, нашли себе убежище многие летописцы, а кое-кто явно расположился за столиками на всю ночь. Она узнала некоторые лица, но ни к кому не подошла, а продолжила искать достойный своего внимания объект.

Она рассеянно провела рукой по волосам. Длинные пряди утратили прежний блеск и красоту, но по крайней мере перед выходом она причесала их и стянула в хвост, чтобы выглядеть достаточно презентабельно. Взгляд Серены блуждал по лицам посетителей бара, и она улыбнулась, увидев Леопольда Кадмуса, в одиночестве сидящего за столиком одной из кабинок с бутылкой какого-то темного пойла.

Пройдя через весь бар, она подошла к его кабинке и скользнула за столик. Леопольд настороженно поднял голову, но, увидев усевшуюся рядом с ним женщину, просиял. Серена выбрала для посещения бара самое открытое платье да еще добавила яркую подвеску на длинной цепочке, чтобы приковать внимание к груди, и Леопольд не обманул ее ожиданий. Его покрасневшие глаза мгновенно обратились к глубокому вырезу.

— Привет, Леопольд, — заговорила Серена. — Меня зовут Серена д'Анжело.

— Я знаю, — отозвался Леопольд. — Ты подружка Делафура.

— Правильно, — весело кивнула она. — Но не будем сейчас о нем вспоминать. Давай поговорим о тебе.

— Обо мне? — удивился он. — Почему?

— Потому что я прочитала кое-что из твоих стихов.

— А… — мгновенно поскучнев, протянул Леопольд. — Что ж, если ты пришла, чтобы меня покритиковать, не стоило тратить время. У меня нет сил для очередного спора.