Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 98)
— Я нисколько не желал ограничивать его в чём-либо, — сказал фон Бейст с поклоном. — Конечно, его величество может помогать своим прежним подданным, хотя бы они и были в ссоре с прусскими законами, и на всякое заявление Пруссии относительно этого пункта, я сумею ответить сообразно с мнением вашего величества. Однако должна ещё быть возможность дать подобный ответ, а я в настоящее время не имею её, потому что свита короля лишает его по отношению к эмиграции характера простого вспомоществования и соединяет с этим делом развитие политических планов и надежд, которые могут служить Пруссии поводом сделать запрос. Директор полиции Штробах, — сказал фон Бейст, вынимая бумагу из портфеля, — сообщает, что в одной парикмахерской лавке в Гитцинге, куда приходит иногда свита короля бриться и завиваться…
— Что же дальше? — спросил император.
— В этой лавке, — продолжал фон Бейст, — рассуждают о планах будущей войны, о восстании в Ганновере, об агитации в этой области и называют при этом имена лиц, так что будет чудом, если о том ничего не узнают прусские эмиссары, живущие в Гитцинге для наблюдения за ганноверским двором.
Он подал императору бумагу, которую держал в руке.
Последний взял её и пробежал содержание.
— В самом деле, невероятно! — сказал он. — Бедный король!
— Намёк, который угодно будет вашему величеству сделать королю… — сказал фон Бейст.
— Нет, — отвечал император, гордо поднимая голову, — я не могу говорить об этом с королём. Лучше, — продолжал он после минутного размышления, — пошлите самого Штробаха в Гитцинг — король знает его и расположен к нему. Пусть Штробах сообщит королю то, что сообщил вам, его величество поймёт, что Штробах действует не без моего одобрения, и этого будет довольно — сборища прекратятся.
— Удивляюсь превосходному и беспристрастному решению вашего величества, — сказал фон Бейст, — я немедленно передам повеление Штробаху.
— Князь Меттерних, — продолжал он после минутной паузы, вынув из портфеля другую бумагу, — спрашивает, угодно ли вашему величеству ехать на парижскую выставку; император Наполеон несколько раз осведомлялся об этом и, кажется, придаёт особенную важность тому, чтобы ваше величество прибыли в Париж немедленно после приезда туда прусского короля и русского императора.
Император молча посмотрел на министра.
— Король Вильгельм и император Александр вместе отправляются в Париж? — спросил он.
— Кажется, так. Но, быть может, распоряжения будут изменены, — сказал фон Бейст, делая ударение.
— Нет надобности окончательно назначать мой отъезд, — возразил император, — я желал бы дождаться результатов того свидания, кроме того, я не знаю, прилично ли делать визит, пока нет успокоительных известий о судьбе моего брата Максимилиана.
— Осмелюсь, — сказал фон Бейст, — обратить внимание вашего величества на то, что именно несчастие императора Максимилиана побуждает Наполеона к сближению с Австрией и что ввиду катастрофы Наполеон считает необходимым получить доказательства того, что ваше величество не обвиняет его в несчастии вашего брата. Было бы, конечно, хорошо воспользоваться этим случаем, чтобы найти прочное основание нашим отношениям к Франции, тем более что установление дружеского союза с Италией…
Послышался сильный стук в дверь, и вслед за тем вошёл в кабинет дежурный флигель-адъютант, подполковник князь Лихтенштейн, с испуганным лицом.
— Фельдмаршал-лейтенант граф Браида, — сказал князь тоном доклада, — просит ваше императорское величество выслушать поручение, данное ему императорским высочеством эрцгерцогом Альбрехтом.
Император встал, кивнул головой в знак согласия и взглянул с ожиданьем на фельдмаршал-лейтенанта, который вошёл в вицмундире, со скорбным выражением на лице.
— По повелению эрцгерцога, — сказал он, — я поспешил к вашему величеству сообщить о большом несчастии.
Лицо императора омрачилось.
— Я давно привык к таким известиям! — сказал он грустно. — Говорите, какой удар вновь разразился?
— Эрцгерцогиня Матильда, — отвечал граф Браида, — сильно обожглась, — едва ли есть надежда спасти ей жизнь.
— Обожглась? — вскричал император. — Как? Каким образом?
— Ещё не вполне известно, — сказал граф, — послышались в коридоре крики герцогини, и когда вошли к ней, платье пылало.
— Что говорят врачи? — спросил император.
— Эрцгерцогиня сильно обожжена и в обмороке от жестокой боли, врачи не могут ещё сказать ничего определённого, однако, по-видимому, мало питают надежды. Эрцгерцог немедленно послал меня сообщить вашему императорскому величеству об этом ужасном несчастии.
— Поспешите обратно, дорогой граф, — сказал император взволнованным голосом, — и выразите моему дяде моё искреннее участие и желание, чтобы случай не имел дурных последствий. Я сам потом навещу больную.
Он кивнул головой, фельдмаршал-лейтенант ушёл, сделав глубокий поклон.
Фон Бейст, глубоко поражённый, молча смотрел на всю сцену.
— Какое страшное несчастие! — сказал он. — Позвольте мне, ваше величество, выразить своё соболезнование.
— Благодарю, благодарю, — отвечал император ласково, но с некоторой рассеянностью. — Сегодня мы не станем работать — это известие сильно расстроило меня, прошу вас отложить доклад до завтра. Дела ведь терпят?
— Конечно, ваше величество, — ответил фон Бейст, запирая портфель.
Молча, с глубоким поклоном, на который дружески отвечал император, он вышел из кабинета.
Франц-Иосиф долго стоял неподвижно.
— Не знамение ли это свыше? — сказал он наконец, поднимая взор, с мучительным выраженьем. Не сам ли Бог подтверждает этим слова моей матери? Мария-Антуанетта, Мария-Луиза, — продолжал он тише, — смерть и горе стоят между Францией и Австрией. Материнское сердце уже видит, что труп Максимилиана встаёт из тёмной пропасти, разделяющей обе державы, а теперь Господь отнимает эту молодую, цветущую жизнь, именно ту, которой предназначалось быть важнейшим звеном в союзе со страною, которая пролила кровь Габсбургов!.. О Боже мой! — вскричал он тоскливо. — Кто осветит мне этот мрак, кто укажет путь, по которому я должен идти?
Он в изнеможении упал в своё кресло и сжал голову руками.
Звон далёкого колокола стал доноситься до кабинета.
Император поднял голову, прислушивался к звукам.
— Земной свет посылает своё последнее приветствие тихому сердцу, которое отходит к вечному покою после жизненной борьбы в тёмном, скромном рабочем круге, а я здесь, на высочайшей ступени земного могущества, не могу найти покоя в томительной борьбе противоположных мыслей!
Взгляд его становился спокойнее, выражение лица умилённее.
Невольно он сложил руки и, тихо шевеля губами, сказал:
— О Боже мой! Твой голос говорит нам не из великолепных храмов, из торжественных гимнов, но доходит с неба везде, где человеческое сердце покорно преклоняется пред Тобою и с детской простотой говорит: помоги мне, Отче, потому что без Тебя я бессилен! Помоги же и мне, Отец небесный, и просвети мой ум и помышления.
Простые, однообразные звуки колокола разносились далеко над волнующейся и шумящей Веной, снаружи расхаживал часовой равномерными шагами, в безмолвной же тишине простого кабинета молился император о просвещении ума для блага народов его обширной империи; покорность выражалась в его чертах, глаза светились возраставшей надеждой, и, когда наконец смолкли звуки колокола, император медленно встал и спокойным, твёрдым тоном сказал:
— Вперёд! Чем больше несчастие, тем выше должно быть мужество! Бог не оставит Австрии!
Глубокая тишина царствовала на улице Муфтар, когда молодой человек быстрым твёрдым шагом подходил к дому, на третьем этаже которого жила мадам Ремон. Этот человек нёс под мышкой узел, завязанный в грубый холст, и, подойдя к дому, позвонил с уверенностью давнишнего жильца. Старый привратник поднялся со своего ложа и машинально потянул верёвочку, посредством которой поднималась щеколда. В то же время он выглянул в окно.
— Добрый вечер, — крикнул Жорж Лефранк, — сожалею, что обеспокоил вас, но вы знаете, моё ремесло…
— Покойной ночи, господин Лефранк, — ответил старик добродушно, — очень рад, что вы наконец можете отдохнуть, — покойной ночи!
И он закрыл своё оконце, между тем как молодой человек взошёл на тёмную лестницу уверенными и почти неслышными шагами.
Так же неслышно открыл он дверь в переднюю, постоял с минуту, прислушиваясь, и потом осторожно и почти робко постучал пальцами в дверь комнаты мадам Бернар, у которой ещё горел огонь.
В комнате послышались торопливые шаги, дверь отворилась — и на пороге показалась молодая женщина, которая сказала с улыбкой:
— Я сейчас перестану работать, не браните меня, мадам Ремон…
На её лице явилось выражение удивленья при виде молодого человека, одним быстрым взглядом окинула она всю его фигуру, выпачканное сажей платье, взволнованное лицо, узелок под мышкой.
Потом опустила глаза и, отступя на шаг, но не закрыв, однако, дверей, сказала строгим тоном:
— Господин Лефранк, я не ожидала, что дружба и доверие, которое я оказывала вам, могли уменьшить ваше уважение ко мне.
Молодой рабочий сильно покраснел, но тем не менее быстро вошёл в комнату и запер дверь.
— Луиза, — сказал он тихо, тяжело дыша, — простите это нарушение приличий, но выслушайте меня. — Я принёс вам хорошие известия, то, что мог принести только в ночной темноте, только две минуты — я тотчас уйду и вы перестанете сомневаться во мне.