Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 70)
— В самом деле, — сказала Памела, приветствуя графа веером, — нам следовало бы поменяться с вами — ваши сибирские нервы легче перенесли бы эту музыку, чем мои.
Опять отворилась дверь, и метрдотель с торжественностью прокричал:
— Мадемуазель Агар.
Вошла высокая женщина. Бледное, благородное, гордое и выразительное лицо было обрамлено чёрными локонами, естественное расположение которых исключало всякую мысль о пополнении природы накладными и столь употребительными теперь волосами. Чёрное платье, спускавшееся широкими складками, охватывало стройную фигуру и придавало больший блеск белизне рук и шеи; нитка жемчуга составляла единственное украшение этого туалета, который заметно отличался от резких ярких красок, наполнявших салон.
Хозяйка дома поспешила навстречу медленно переступившей через порог артистке театра «Одеон», которая спокойно обвела взглядом всё общество.
— Я в восхищении, — сказала де л'Эстрада, — что вам угодно было сделать мне честь своим посещением. Вы найдёте здесь кружок истинных почитателей искусства и пылких поклонников вашего высокого таланта. От имени всех моих друзей искренно благодарю вас.
— Я всегда готова, — сказала Агар спокойно, — доставить своим слабым талантом удовольствие любителям искусства и потому приняла ваше благосклонное приглашение, хотя мало выезжаю в свет.
И с некоторым удивлением она обвела взглядом группы гостей.
— Кроме того, — продолжала она, — я люблю музыку, хотя сама не занимаюсь ею, — мне обещали доставить у вас наслаждение музыкой.
Де л'Эстрада не отвечала ничего; поспешно подвела она молодую артистку к дивану, на котором сидела Лукреция Романо, и, завязав между ними разговор, направилась к Джулии, которую с удивленьем рассматривал в лорнет граф Нашков.
— Ваша матушка, — сказала она, беря за руку молодую девушку, — внушила мне надежду услышать ваш прекрасный голое, о котором Мирпор рассказывает чудеса. Не споёте ли вы нам? А потом, — прибавила она с особенным выражением, обводя глазами вокруг, — мадемуазель Агар доставит нам удовольствие своим чтением.
Джулия встала. Она почти была благодарна за предложение спеть, позволявшее ей удалиться из круга, в котором она поддерживала разговор. Машинально пошла она за хозяйкой дома к пианино и села за него.
Она задумалась на минуту — что можно спеть этому обществу? Ей не хотелось исполнять ни одной из тех нежных, мягких, задушевных песен, в которых изливала свой душу в минуты уединения или открывала внемлющему возлюбленному всю глубину своего сердца.
Через минуту она взяла аккорд и начала настольную песню Орсино из «Лукреции Борджиа»:
— II segreto per esser felice…[53]
Всё общество притихло, хотя не от ожидания музыки — простая, резко отделяющаяся от всего кружка личность молодой девушки, щёки которой ещё пылали румянцем, возбудила всеобщий интерес и удивление; каждый чувствовал, что она является чуждым элементом в этом обществе, чуждым и несоответствующим окружающей среде, точно роза, которая распустилась на солнце при тщательном уходе садовника, и потом, купленная щёголем и перенесённая на туалетный столик модной дамы, печально поникла головой среди баночек с румянами и накладных волос и льёт свой нежный аромат в тяжёлой атмосфере мускуса и духов «cuir de Russie».
Верно и твёрдо, но без внутреннего чувства начала Джулия первую строфу арии. Но по мере того, как она подчинялась впечатлению звуков, бьющих живым ключом, в её душу проникало ощущение, служившее связью между этим обществом, кружившимся в бурной чувственной жизни, и пылким, мощным сладострастием разгульной застольной песни, под звуки которой пьют осуждённые смерть из отравленных чаш. Она слышала в душе, за затворенными дверями будущего, грозное de profundis и, окончив строфу, начала глубоко потрясающее траурное песнопение, которым прерывается разгульный пир осуждённых на смерть венецианцев.
Потом встала, не пропев второй строфы.
Глубокое молчание в салоне не прерывалось несколько минут, впечатление было общее — даже Памела молча играла своим веером. Агар бросила на молодую девушку взгляд, полный сочувствия и удивления.
Затем, по примеру Мирпора, все присутствующие рассыпались в громких похвалах; мужчины теснились около певицы, чтобы выразить ей своё удовольствие, между тем как Лукреция с улыбкой выслушивала восторженные похвалы, которыми осыпала маркиза де л'Эстрада пение её дочери.
Джулия молча слушала, что говорили ей мужчины в более или менее остроумных фразах — её взгляд неподвижно был устремлён на это общество, от которого, как ей казалось, веяло открытой могилой, медленно дошла она до кресла, стоявшего близ пианино. Молодой человек, которого Памела называла Шарлем, сел рядом с Джулией и с участием взглянул на её грустное лицо.
— Услышав ваш голос и исполнение, — сказал он тоном, который сильно отличался от обычного в этом салоне разговорного тона, я едва могу поверить, чтобы вы действительно желали дебютировать на одном из мелких театров и расточать свой талант в жалких оперетках, как уверяют нас Мирпор и де л’Эстрада.
— Я вообще не имею такого намерения, — отвечала Джулия ледяным тоном. — И вовсе не думаю поступать на сцену.
Молодой человек с удивленьем поглядел на неё. Потом сказал с выраженьем искренности:
— Вы в первый раз в этом обществе и, говоря правду, мало подходите к нему; если вы хотите открыть дорогу своему таланту, то она должна быть иная, чем та, которая начинается здесь. Меня зовут маркиз Вальмори, — продолжал он с небольшим поклоном, — у меня большие связи в свете, в настоящем большом свете. Если вам нужен друг, готовый помочь словом и делом, то вот вам моя рука. Я предлагаю искренно и без всякой задней мысли, — прибавил он поспешно, заметив неудовольствие на покрасневшем лице Джулии. — Позвольте мне бывать у вас и беседовать о вашей будущности — доверие не приходит сразу, но я надеюсь убедить вас в том, что вы можете доверяться мне.
Джулия медленно подняла на него глаза.
— Благодарю вас, маркиз, — сказала она мягким, спокойным тоном, — у меня достанет сил идти своей дорогой, которую я вполне обсудила.
Прежде чем молодой человек успел ответить, в салоне произошло некоторое волнение. Де л'Эстрада обходила гостей, приглашая их образовать кружок, потом ввела в средину его Агар и с важным видом объявила, что великая артистка готова начать чтение.
Агар обвела взглядом всё общество, лёгкая, тонкая улыбка показалась на её губах, и, помолчав с минуту, она начала звучным, богатым модуляциями голосом, стихотворение Виктора Гюго «1811». Чудные стихи лились из её уст, возникал титанический образ Наполеона, поставившего ногу на ступеньки престола судьбы и готового вырвать скипетр из рук вечного рока, как вырывал он скипетры из рук земных владык, с гордыми словами:
Казалось, никто не находил слов выразить похвалу чтению, да и сама Агар, по-видимому, не ожидала похвал, а в задумчивом молчании стояла она несколько минут, потом повернулась к Джулии, которая, опершись на пианино, грустно смотрела на артистку, чтение которой произвело на неё столь сильное впечатление.
— Я вас ещё не поблагодарила, — сказала Агар с дружеской улыбкой, — за то удовольствие, которое вы доставили мне своим пением; во всё время моего чтения раздавалась в моей душе эта музыка и её исполнение.
— Вы слишком добры, — отвечала Джулия, любуясь на красивое, серьёзное лицо актрисы, — не могу найти слов выразить, в свою очередь, впечатление, произведённое на меня вашим чтением.
— Поговорим немного, если только это приятно вам. Мне нужно отдохнуть, разговор же всегда волнует меня. Удалимся в тот тихий уголок.
Она взяла за руку Джулию и повела её в маленький кабинет, около второго салона, слабо освещённый и отделявшийся портьерой.
— Мне кажется, — заявила она, усаживая молодую девушку около себя на диванчике, — что вы здесь так же не на месте, как и я — простите откровенные слова посторонней для вас женщины, — продолжала она, заметив полуиспуганный, полублагодарный взгляд Джулии, — но вся ваша личность, ваше пение, затронувшее моё сердце, влечёт меня к вам и говорит: вы здесь не в своём кругу.
— Я… — начала Джулия.
— Тот господин, — продолжала Агар, — который здесь распоряжается, по-видимому, в качестве друга дома и известный мне как театральный агент, был у меня и настойчиво просил явиться в салон иностранки, знатной дамы из Италии, и доставить своим чтением удовольствие избранному кружку восторженных любителей искусства. Вместе с тем он сказал, что я найду здесь наслаждение музыкой, и так как я очень люблю музыку, то и приехала сюда, но, — прибавила она, пожимая плечами, — я недостойным образом обманута — эти дамы столько же иностранки, сколько и знатны, а общество не имеет ничего общего с искусством. Я предполагаю, что и вам кажется то же самое.