Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 69)

— Очень рада, — сказала последняя так, как говорят певички кафешантанов, что вы приняли моё приглашение, — надеюсь, вы встретите у меня некоторых собратьев по искусству, которые считаются первыми в Париже. Особенно же я радуюсь тому, — продолжала она, обращаясь к Джулии и окидывая её всю одним быстрым взглядом, — что познакомилась с молодой дамой, об удивительном таланте которой так много говорил мне наш друг Мирпор, — надеюсь, мы будем настолько счастливы, что услышим образчик этого таланта.

Она подвела Лукрецию к дивану, на котором сидела прежде, и пригласила её устроиться рядом.

Джулия осталась одна. Густой румянец горел на её лице, она дрожала и не решалась поднять глаза; она чувствовала все эти обращённые на неё взгляды, которые рассматривали её как предмет, достойный любопытства; бесконечно тягостное и прискорбное чувство охватило её в этом обществе, с чуждой для неё и антипатичной атмосферой, обществе, в которое она вошла с отвращением, уступая только настоятельному требованию матери, и в котором она чувствовала себя теперь одинокой.

Почти с благодарностью взяла она руку Мирпора, единственного знакомого, хотя и не симпатичного для неё, и подошла к маленькой софе, на которой уступила ей место рядом с собой молодая дама в богатом наряде, между тем как три или четыре молодых человека приветствовали лёгким поклоном новую гостью.

— А мадам Памела, — сказал Мирпор, — будет так добра, что дружески протянет руку молодой девице при первом её шаге в свет. — Мадам Памела, — пояснил он, обращаясь к Джулии, — одна из наших первоклассных артисток, в настоящее время выступающая в театре варьете, и, — прибавил он улыбаясь, — так ярко сияет на небосклоне искусства и красоты, что, без сомнения, встретит радушно новую звезду, которая, как бы ни горела ярко, никогда не затмит её блеска.

Он отошёл с улыбкой, довольный двойным комплиментом, которым надеялся установить равновесие между обеими дамами.

Мадам Памела, как называли её близкие знакомые, мадам Сент-Аметист, как величала её прислуга, поклонилась Джулии с чинностью светской дамы и в то же время с выраженьем довольно нахального любопытства; откинув голову и играя большим перламутровым веером с белыми перьями, она спросила:

— Вы так же хотите посвятить себя театру?

Джулия едва могла отвечать. Предположение, навязываемое ей матерью, в высшей степени неприятное для неё и решительно отклоняемое ею, было выдано здесь за нечто определённое, решённое, тогда как именно в этом месте вся её натура содрогалась сильнее, чем где-либо, при мысли о той дороге, на которую её принуждали вступить.

— Не знаю, — сказала она тихо, нетвёрдым голосом, — моя мать желает того, но я…

— Ну вот, господа, — вскричала Памела, — вам представляется случай оказать своё покровительство молодому таланту! Я надеюсь, — прибавила она с улыбкой превосходства, — что вы не совсем забудете свою старинную приятельницу. Шарль, — обратилась Памела к молодому стройному мужчине, стоявшему вместе с другими пред нею, — особенно рекомендую вам эту особу, ведь вы свободны в настоящее время?

Она бросила особенный взгляд на молодого человека.

— Моя свобода будет непродолжительна, — сказал он, с удивлением смотря на Джулию, — я уже чувствую цепи, которые обратят меня в невольника.

— Мы употребим всё старание, чтобы подготовить для мадемуазель блестящий дебют, — сказал мужчина с красивыми усиками, сидевший около Памелы на низеньком табурете, вставляя стёклышко в глаз и осматривая молодую девушку с головы до ног.

— Не вы, чудовище! — воскликнула Памела, сложив веер и ударив им по плечу соседа. Выньте стекло, — сказала она отрывистым, резким тоном, — неприлично рассматривать так молодую даму, я не хочу этого!

Молодой человек с улыбкой наклонился к ней, выпустил из глаза стёклышко и шепнул ей что-то на ухо, что, кажется, понравилось ей, потому что она громко засмеялась и, ударив опять веером, сказала:

— Лжец, вам окажешь большое снисхождение, если станешь верить вам!

Джулия сидела молча с опущенными глазами и едва удерживлась от слёз. Её наполняло глубокое негодование на то, что под предлогом искусства её заманили в это общество; ужас охватывал её при мысли, что это общество есть только первый шаг на длинной дороге, к которой хотели принудить её, и что эта дорога имеет продолжение и конец.

Она едва слышала шедший вокруг неё разговор, пылкие комплименты, расточаемые ей мужчинами, и вздохнула с облегчением, когда маркиза де л'Эстрада объявила обществу, что её племянницы, девицы Матолетти, осмелятся представить на суд общества свою игру на фортепьяно в четыре руки.

Обе Матолетти, молодые девицы с уверенной поступью, противоречившей уверениям тётки в их боязливости, и с выговором, не имевшим в себе ничего иностранного, а напоминавшим бульвар Монмартр, прошли в боковой салон и принялись исполнять на плохо настроенном пианино пьесу, отличаясь более шумом и громом, чем чистотой звуков и гармонией.

— Они не дурны, — сказал мужчина с усиками, сидевший возле Памелы, — точно ли они племянницы старухи?

— Я нахожу, Гастон, — отвечала прекрасная Памела, — что вы сегодня необыкновенно любопытны в отношении молодых дам, особенно же отвратительным я нахожу то, что обе племянницы устроили такой невыносимый гам на несчастном пианино — хоть бы играли что-нибудь весёлое, а то музыка эта ужасна.

— Музыкальный вечер, — сказал Гастон, улыбаясь.

— А, ба! — произнесла Памела тем неподражаемым тоном, которым умеют говорить только парижанки.

Молодые виртуозки перестали играть, несколько молодых людей подошли к ним, но разговор, начатый ими с похвалы, казалось, шёл потом уже не о музыке, а о поезде в Аньер.

— Однако ж, — сказала Памела, улыбаясь и пожимая плечами, — эта жалкая соната, которой терзали наши уши, послужила отличной удочкой — вот уже и рыбка берётся!

И она указала веером на угол салона, где одна из девиц Матолетти уселась на козетке с господином, по-видимому, иностранцем, с которым вела оживлённый разговор вполголоса.

Маркиза де л'Эстрада довольно равнодушно выслушала похвалы игре её племянницам, потом подмигнула Мирпору, давая знак подойти к ней.

— Графа Нашкова нет, — сказала она недовольным тоном театральному агенту, почтительно поспешившему к ней.

— Он непременно приедет, — отвечал Мирпор, обводя глазами салон, — ещё не так поздно.

— Мне было бы очень неприятно, — продолжала маркиза, — если он не приедет, — я хотела познакомить его с вашей итальянкой. Надеюсь, он не бросил моего дома, — прибавила она, строго взглянув на Мирпора.

— О, конечно нет, — возразил последний с улыбкой, — будьте совершенно спокойны.

— И Агар приедет? — спрашивала она дальше. — Хотя в самом деле уже поздно.

— Я употребил всё своё красноречие, чтобы убедить её, — отвечал Мирпор. — Представил ей ваш кружок изысканным собранием любителей искусства, и она обещала приехать.

— Для меня важно, чтобы в моём кружке были настоящие, известные артисты, — сказала де л'Эстрада, — мой кружок всё ещё не достиг настоящей высоты, мне необходимо собирать у себя действительно первый и знатный круг мужчин, а что последние находят у меня, то может только привлекать, но не удерживать их — дело не может, таким образом, принять широких размеров.

— Я делаю что могу, — отвечал Мирпор, — реноме приобретается постепенно. Впрочем, появление молодой Романо имеет, во всяком случае, свою цену.

— Надежды, одни только надежды, — сказала де л'Эстрада, пожимая плечами. — Кстати, когда приедет Агар, постарайтесь, чтобы Памела не дурачилась — всё должно иметь приличный вид. Надо будет поместить заметку в больших газетах.

— Я предупредил Памелу, — сказал Мирпор, — и всё подготовил, чтобы господин Пиво…

Метрдотель отворил дверь и прокричал своим гортанным голосом:

— Граф Нашков!

Вошёл мужчина лет сорока. Осанка его высокой и стройной фигуры была легка и непринуждённа, наряд отличался простотой и изяществом. Черты бледного и изнурённого лица, с выдавшимися скулами, были вялы и невыразительны; длинные, тщательно причёсанные пепельного цвета бакенбарды спускались по обеим сторонам этого лица, в котором были оживлены только одни глаза, горевшие беспорядочным огнём; узкий и низкий лоб переходил в лысый череп; жиденькие белокурые волосы были искусно завиты.

Со спокойной самоуверенностью и равнодушной небрежностью подошёл он к встретившей его хозяйке дома. Мирпор отвесил ему низкий поклон, на который граф отвечал кивком головы.

— Я очень рада, граф, что вы посетили меня, — я уже почти совсем перестала надеяться, — сказала де л'Эстрада с подобострастной улыбкой.

— Я был занят, — отвечал граф, приставляя лорнет и осматривая общество беглым взглядом, — обед с приятелями. Но Мирпор столько насказал мне о замечательно красивой и интересной молодой дебютантке…

— Она здесь, граф, — отвечала хозяйка дома тихим тоном. — Вы сейчас услышите её пение, а потом я представлю её вам.

— С нетерпеньем буду ждать, — сказал граф небрежно. — Добрый вечер, виконт! — вскричал он, отходя от хозяйки дома и подавая руку молодому человеку, сидевшему около Памелы.

— Добрый вечер, граф, — отвечал тот. — Вы отлично сделали, что приехали поздно — мы выслушали концерт на фортепьяно, который расстроил нервы Памеле.