Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 42)

— Если бы только это, — сказал генерал, — то, конечно, можно бы было легко обойтись, хотя человеческая природа, несмотря на непостоянную нашу жизнь, цепляется тысячью привычек к обыденной жизни и с болью отрывается от неё. Но здесь идёт речь о большем: погибло безвозвратно прекрасное и честное прошлое!

— Многие надеются на восстановление королевства, — заметила госпожа фон Венденштейн, — и утешают себя историей первых лет нынешнего столетия.

— Я знаю об этом, — отвечал генерал, — но они ошибаются, — прибавил он грустно и угрюмо. — В ту пору национальная преданность немецкого народа восстановила самостоятельность Ганновера, теперь же иное дело: Ганновер принесён в жертву идее национального единства, и только великие, обширные соображения, твёрдые и благоразумные действия могли бы возвратить гвельфскому дому его значение, а при благоприятных условиях и трон, но, к сожалению, мы от этого слишком далеки. С его губ сорвался вздох. — Ограничиваются мелкой агитацией, которая многих сделает несчастными. Я слышал, что в настоящую минуту агитация эта особенно сильна и опасна, поэтому приняты строгие меры — как грустно, что все эти молодые люди увлеклись чувством, в сущности, столь благородным и честным, но со временем им предстоит горько раскаяться…

Он вдруг умолк.

— А вы, генерал, останетесь здесь? — спросила госпожа фон Венденштейн.

— Я думаю удалиться в какой-нибудь маленький городок, — отвечал тот, — и вдали от всяких сношений со светом и политикой спокойно доживать свой век среди домашних занятой и воспоминаний, которые, к сожалению, завершаются грустным концом.

Взгляд старой дамы с участием скользнул по взволнованному лицу генерала.

— Гитцинг не произвёл на вас приятного впечатления? — спросила она кротко.

Глаза фон Кнезебека загорелись гневом.

— Я не хотел бы и вспоминать об этом, — сказал он сдержанным тоном, — я делал всё для короля, не знал ни препятствий, ни усталости, и вот уволен в отставку как лишний. Впрочем, — продолжал он с глубоким вздохом, — я не виню бедного короля, он окружён наушниками всякого рода, притом убеждён в своём превосходстве, но всё это поведёт к печальному концу. Однако все эти предметы слишком печальны, чтобы говорить о них. Для меня прошлое погибло, мой взгляд с надеждой устремляется на великую будущность Германии; мне не придётся работать над дивным, чудным зданием грядущих дней, но я посвящу ему все свои желания.

Вошёл слуга с пакетом и приблизился к Елене.

— Купец Зоннтаг прислал вещи, которые вам угодно было видеть, — сказал он. — Вот прейскурант.

Слуга подал Елене пакет и запечатанное письмо.

— Покупки для будущего хозяйства, — сказал фон Кнезебек с улыбкой.

— Не понимаю, — проговорила Елена, с удивлением глядя на письмо, — не припомню, чтобы я заказывала что-нибудь Зоннтагу.

И невольно распечатала конверт. Едва только взглянула она на его содержание, как лицо её покрылось ярким румянцем, который через секунду сменился смертельной бледностью. Она судорожно схватилась за спинку стула и, силой воли принудив себя улыбнуться спокойно, сказала госпоже фон Венденштейн:

— Я и позабыла, что недавно хотела посмотреть рабочие корзинки — Зоннтаг прислал мне целый выбор.

— Велите поблагодарить Зоннтага, — сказала она слуге, — я пришлю или сама верну те вещи, которые не понравятся мне.

Генерал Кнезебек простился, выразив ещё раз желание, чтобы недоразумение с арестом лейтенанта поскорее разъяснилось.

— Что тебе прислали? — спросила госпожа фон Венденштейн.

— Несколько рабочих корзинок — я как-то высказала желание иметь такую корзинку, и Зоннтаг был так внимателен, что прислал целый выбор.

Она развязала пакет, и дамы поверхностно осмотрели корзины.

Вскоре затем госпожа фон Венденштейн ушла с дочерями одеться для прогулки; Елена последовала за ними, направляясь в свою комнату.

Едва рассталась она с дамами, как поспешила назад и пошла в другой конец коридора, где находилась комната оберамтманна. В передней сидел старый слуга.

— Господин оберамтманн уже возвратился? — спросила она равнодушно.

— Только что пришёл, — отвечал старый Иоганн, вставая с поспешностью.

— Спросите его, могу ли я войти — мне хотелось бы поскорее узнать, что нового он принёс?

Слуга поспешил исполнить желание молодой невесты, вошёл в комнату своего господина и через минуту отворил дверь для молодой девушки.

Оберамтманн положил шляпу и трость и, не снимая пальто, медленно и задумчиво расхаживал по комнате, заложив руки за спину и прихрамывая на подагрическую ногу.

При виде молодой девушки лицо его прояснилось; он с искренней, но печальной улыбкой пошёл ей навстречу и сказал:

— Что скажет моя невестушка? Сердце не совсем на месте. Я расскажу, что слышал, только…

— Папа, — прервала его Елена, на лице которой выразились живейшее беспокойство и озабоченность. — Папа, дело Карла плохо!

Оберамтманн печально взглянул на молодую девушку, которая едва удерживалась от слёз.

— Ну, всё, без сомнения, окончится хорошо, — сказал он спокойно, — потому что, в сущности, нет никаких явных улик против него. Но откуда ты…

— Нет-нет! — вскричала Елена с живостью. — Всё кончится ужасно! — Карл в серьёзной опасности, нужно спасти его! Вот какое письмо я получила!

Она вынула записку, приложенную к посылке Зоннтага, и подала оберамтманну.

Записка была написана в виде счёта, отдельными строчками. В заголовке стояло большими буквами: «Не обнаруживайте никакого беспокойства, если вам придётся читать эти строки в присутствии других!»

Оберамтманн читал дальше:

«Дело лейтенанта фон Венденштейна очень плохо. У него нашли компрометирующие бумаги, за которые он будет отвечать, если не пожелает стать доносчиком. Его строго накажут для примера. Друзья решились освободить его во что бы то ни стало. Переговорите с его отцом, но скройте от прочих и как можно скорее доставьте вместе с посылаемыми корзинками побольше денег золотой монетой».

Прочитав записку, оберамтманн стал грустен и задумчив.

Елена смотрела на него тоскливо.

— Своим побегом он подтвердит виновность; если побег не удастся, положение станет ещё хуже, — сказал оберамтманн задумчиво.

— Но боже мой! — вскричала Елена. — Если он останется и долго пробудет в этой ужасной тюрьме, а ведь здоровье его ещё не поправилось после ран! Если они его осудят — о, и подумать страшно! Прошу вас! — вскричала она с мольбой. — Позвольте ему бежать!

— Когда бы это было верно! — сказал оберамтманн почти про себя. — Однако если и удастся побег, то он долго, а может быть, никогда не возвратится на родину. Подумала ли ты об этом, дитя моё?

— Я ни о чём не думаю! — вскричала Елена с живостью. — Как только о том, что он в опасности, в большой опасности и что есть средство спасти его! О, хотя бы мне пришлось расстаться с ним на целые годы, он должен бежать. Я буду несравненно спокойнее, зная, что он свободен вдали, нежели видя, как он с каждым днём умирает здесь с тоски!

— Правда, — сказал оберамтманн, — его мать также будет страдать. — Притом неудавшийся побег только временно ухудшит его положение и не может сам по себе служить поводом к осуждению; если же удастся — ну что же, везде можно жить.

Он с кроткой улыбкой повернулся к Елене.

— Попробуем, — сказал оберамтманн. — Через час надо отправить твои корзинки, но ни слова моей жене и дочерям — они узнают, когда побег удастся, — прошептал он, поднимая палец.

— Благодарю, благодарю! — вскричала Елена, целуя руку старику. — Я принесу сюда корзинки и потом сама отнесу их к Зоннтагу.

Пока это происходило в доме оберамтманна, ветеринар Гирше медленно и спокойно прошёл Фридрихсвалль и вступил в большой красивый дом. На дверях нижнего этажа с правой стороны находилась дощечка с надписью: «барон фон Эшенберг».

Гирше позвонил у этой двери.

Вышел рейткнехт[34].

— Господин барон дома? — спросил его Гирше равнодушным тоном. — Я хотел бы взглянуть на лошадей.

Рейткнехт возвратился через несколько минут и ввёл ветеринара в комнату своего господина. Барон, прежний офицер ганноверской гвардии, молодой человек с тонкими чёрными усами и красивым лицом, лежал на софе и, с выраженьем скуки, пускал сигарный дым к потолку.

— Добрый день, дорогой Гирше! — сказал молодой человек, приподнимаясь и протягивая ветеринару руку. — Что поделываете в эти печальные времена? Я умираю от скуки и, — прибавил он, сжимая сигару зубами, — от злости. Отвратительное положение быть осуждённым на безделье! Садитесь, закуривайте и рассказывайте мне что-нибудь, а лошади мои здоровы, как рыба!

Ветеринар сел около молодого человека в американскую качалку и сказал грустно:

— Скуку я мог бы ещё разогнать, но со злобой нельзя справиться, она неизлечима в настоящее время.

Молодой человек приподнялся, опираясь на локоть, и сказал:

— Что вам? Вы как будто хотите сказать мне что-то?

— Да, — отвечал Гирше, — и прямо перейду к делу, потому что времени мало. — Вы знаете, полиция поставлена на ноги, узнали о различных планах, за всеми вами присматривают…

Молодой человек рассмеялся.

— Это не новость, — сказал он, небрежно указывая рукой на окно. — Держу пари, что там на улице стоит такой же почётный страж, который не спускает глаз с моего дома и, когда я выхожу, следует за мной по пятам. Бедного Венденштейна они схватили, но ему ничего не сделают.