Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 29)

Художник повалился со стоном. Долго лежал он безмолвно и недвижимо; слышалось только тяжёлое дыханье, которое с болезненными стонами вырывалось из его груди.

Отворилась дверь в прилежащую комнату, и через неё можно было увидеть богато меблированный салон, из которого вошла к художнику высокая роскошная женщина в тёмном, шумящем шёлковом платье: её густые чёрные косы переплетались в виде одной из тех странных причёсок, которые являлись в то время в бесчисленных формах, не принадлежавших никакой эпохе, никакой национальности и способных напоминать только жительниц тех далёких берегов, которых ещё не коснулась цивилизация.

С первого же взгляда было видно, что эта женщина служила первообразом висевшего над камином портрета: те же благородные, классические черты, тот же изгиб бровей, тоже поразительное сходство с возлюбленною фон Грабенова.

Но годы разрушительно пронеслись над лицом этой женщины, и бурные страсти сильнее лет испортили первоначальные формы, отметив их печатью чувственной низости. Очевидно, эта женщина состарилась преждевременно: глубокие морщины, правда, прикрытые искусно румянами и белилами, бледная неграциозная улыбка, игравшая иногда на прекрасных от природы губах, мало гармонировали с изящными и гибкими ещё движениями её тела.

Эта женщина остановилась в дверях и обвела взглядом простую, скудно меблированную комнату, которая составляла резкий контраст с роскошным салоном, видневшимся через отворенную дверь.

Наконец взгляд её остановился на художнике, неподвижно лежавшем в углу дивана. Глаза её загорелись злобой и презреньем, она с горькой улыбкой пожала плечами.

— Джулия здесь? — спросила она резким и жёстким голосом, когда-то звучным и мелодичным.

При звуках этого голоса художник приподнялся и обвёл кругом испуганными глазами, как будто возвратился из другого мира.

— Я искала здесь Джулию, — сказала женщина холодно и резко, — мне нужно поговорить с нею, и я думала найти её здесь. Через полчаса приедет Мирпор послушать её голос.

Художник встал. Безнадёжное, апатичное выраженье его бледного лица заменилось невольным волнением; на впалых щеках показался лёгкий румянец, в чёрных ушедших под лоб глазах загорелся лихорадочный огонь.

— Стало быть, ты не отказалась от мысли выпустить её на сцену? — спросил он.

— Как же иначе? — отрезала дама. — Я должна подумать о будущем, о том, как жить ей и нам: до сих пор я заботилась об этом, когда же стану стара, обязанность эта перейдёт к моей дочери.

— О будущем? — спросил он. — Я не просил тебя заботиться о моём! Моя работа постоянно кормила меня!

— Работа рисовальщика для иллюстрированных журналов, — бросила она насмешливо, пожав плечами. — Хороша жизнь!

И женщина презрительно окинула взглядом скудное убранство комнаты.

— Я предпочитаю её твоей, — сказал художник спокойно, — всё утешение моё в страданиях совести состоит в этой простоте и бедности, в которой по крайней мере нет никаких пороков и позора.

Улыбка холодной злобы искривила её губы.

— Этих фраз я не понимаю, и они не производят на меня никакого впечатления, — сказала она равнодушным тоном, — со своей стороны, я измеряю другой меркой требования и условия моей жизни и по своему позабочусь о будущности моей дочери. Если бы ты, — продолжала дама резким тоном, — употребил свой богатый талант на писание картин, выхваченных из весёлой полной жизни, картин полных света, силы и правды, то превратил бы полотно и краски в чистое золото, которое дало бы нам всем привольную и беззаботную жизнь. Вместо этого ты угрюмо корпеешь над идеальными образами, которые не удаются тебе, и будучи в состоянии стать первым в искусстве, рисуешь жалкие политипажи для слабоумной толпы.

Художник глубоко вздохнул.

— Ты призвала змею в цветущий сад моей жизни, — сказал он с горькой улыбкой, — ты подала мне одуряющий плод греха — смейся ж теперь над проклятым! Но тебе известно, что Джулия не хочет вступать на здешнюю сцену, которая ничто иное, как выставка красоты, конкуренция о высшей награде за неё. Джулия не хочет вступать на тот путь, первыми шагами на котором служит эта сцена, и я первый стану защищать её от принуждения к этому!

— Ты? — вскричала женщина насмешливо. — По какому праву? Кто позволяет тебе вмешиваться в мои распоряжения о будущем моей дочери? Первый шаг? — повторила она с презрительным жестом. — Разве дочь уже не сделала его, разве не известно всему дому, что она любовница этого маленького скучного немца, который приводит меня в отчаяние своей сентиментальностью?

— Дурно, если это так! — сказал он со вздохом. — Я не мог воспрепятствовать, потому что ты предоставляешь ей полную свободу, но внутренне она не пала — она повиновалась любви, истинной, чистой любви своего юного сердца: пусть свет судит как хочет, но отношения их обоих честны, чисты… и быть может… — прошептал художник в задумчивости.

— Всё это очень хорошо и прекрасно, — сказала она, грубо прерывая его, — но долго ль это будет продолжаться и к чему поведёт? Молодой человек уедет, возвратится в своё далёкое отечество — разве он независим и может обеспечить её жизнь? Нет, он её забудет и ей придётся самой заботиться о себе. Для этого я должна открыть ей дорогу, по которой идут столь многие, на которой можно, играя, добыть славу, золото, драгоценности и которая ведёт к независимости и обеспеченной старости.

— Но если когда-нибудь возвратится он! — вскричал художник со сверкающим взором. — Если явится к тебе мой брат и спросит: «Лукреция, что ты сделала с моею дочерью?» — покажешь ли ты ему тогда эту славу, это золото и эти брильянты и сможешь ли ответить ему: «Вот так позаботилась я о твоём ребёнке»?

По телу женщины пробежала дрожь. Она опустила глаза и промолчала.

— Но я, — продолжал художник, — постараюсь, сколько могу, спасти его чадо от безвозвратного падения в бездну. — Ты знаешь, что единственно эта обязанность, которую я поставил священной целью жизни, удерживает меня на твоём пути и приковывает к жизни, — прибавил он глухим голосом. — Я постараюсь исполнить эту обязанность до последней минуты, и, когда у меня не достанет для того сил, я преодолею стыд, упрёки совести, отыщу его… позову на помощь, и он спасёт своё дитя!

Женщина бросила на него враждебный взгляд, который, впрочем, постаралась немедленно скрыть под опущенными веками; на губах её появилась принуждённая улыбка, и спокойным, почти кротким тоном она сказала:

— Ты знаешь, я люблю свою дочь и хочу устроить её счастье и будущее, конечно, так, как сочту за лучшее по своему убеждению. Впрочем, она свободна; я не могу принуждать её, Джулия сама должна решить окончательно.

Прежде чем художник успел ответить, отворилась дверь первого салона: лёгкими шагами пронеслась по мягкому ковру стройная фигура Джулии и стала в дверях позади матери.

На молодой девушке был простой наряд из лёгкой фиолетовой шёлковой ткани; на просто причёсанных блестящих волосах красовался убор того же цвета; на шее, окружённой сплошными кружевами, висел золотой крестик на чёрной ленте.

Странную картину представляли эти две столь похожие и, однако, столь различные женские личности. Грусть и тоска овладевали сердцем при мысли, что мать когда-то была такой, какова теперь дочь; невыразимый ужас леденил душу при мысли, что и дочь когда-нибудь может сделаться похожей на мать.

Джулия остановилась в дверях, по-видимому, несколько удивлённая тем, что застала здесь свою мать, которую не привыкла часто видеть в скромной комнате художника. Она подошла к матери и почтительно поцеловала ей руку, при этом взгляд старухи благосклонно скользнул по стройному, гибкому стану молодой девушки. Потом Джулия бросилась к художнику и с восхитительной улыбкой подставила лоб, на котором тот нежно запечатлел поцелуй.

— Как сегодня твоё здоровье, отец? — спросила Джулия чистым, мягким голосом.

При этом простом вопросе художник потупился и отвечал, не поднимая глаз на молодую девушку:

— Я всегда здоров, когда слышу милый голос моей дорогой Джульетты.

— Ты не прибавил ещё ни одного штриха к этой нескончаемой картине, — сказала Джулия, бросая взгляд на мольберт. — Я много лет вижу её в одном и том же положении. Отчего голова Спасителя постоянно сокрыта серым облаком? Ты мог бы написать её прекрасно — о, если бы я была в состоянии представить тебе живущий в моём сердце образ… я хорошо знаю, — добавила она, с детской невинностью глядя на художника, — каким был Спаситель, когда по искуплении человеческого рода возносился на небо, чтобы сказать Отцу: «Я взял на Себя грехи всего мира, Я омыл Своею кровью прегрешения минувших и будущих поколений, Я лишил смерть её ужаса, ад — его силы!»

И свежее личико её озарилось чудесным воодушевленьем, набожным размышленьем.

Художник всплеснул руками и с тоской смотрел на воодушевлённые черты молодой девушки, как будто надеялся увидеть пред собой образ прощающего, всеобъемлющего на себя все грехи Спасителя.

— Что поделывает твой друг? — спросила Лукреция игриво. — Заглядывал сегодня? Ты поедешь куда-нибудь?

Девица опустила глаза, прискорбное чувство выразилось в улыбке, лёгкий румянец вспыхнул на щеках.

— Он ещё не приезжал, — сказала она, — я жду его позже… Мне так тяжело, грустно выезжать, я нахожу больше удовольствия в уединённой прогулке поздним вечером, когда никого не встретишь в аллеях Булонского леса.