Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 130)

— Я для того только коснулся этого предмета, — сказал итальянец, — чтобы объяснить свои мысли о совместности немецких и итальянских интересов. Я позволю себе очертить путь, которым генерал предполагает пробудить нацию и разрушить преступные планы настоящего министерства. Генерал собрал совет из своих приверженцев и намерен немедленно идти на Рим, вследствие чего проснётся национальный дух, а министерство вынуждено будет следовать народной воле. Пусть Ратацци повинуется французскому влиянию, но король Виктор-Эммануил последует за народным движением и, самое главное, Франция будет поставлена в необходимость или отдать нам Рим, или вооружённой рукой противодействовать народному восстанию и тем самым лишить себя возможности вступить когда-либо в союз с Италией.

— В изложенных вами политических комбинациях много истинного и правильного; всякий государственный человек в Европе, конечно, интересуется в высшей степени указанным вами движением. Благодарю вас за доверие, но не могу не сказать, что не вижу, каким образом я могу содействовать предприятию генерала.

— Я в двух словах выражу природу содействия вашего сиятельства такому делу, которое имеет громадное значение для Германии, — сказал посол Гарибальди, — у генерала довольно войска для предприятия, ибо вся итальянская молодёжь станет под его знамёна; но у генерала нет оружия и денег, по крайней мере столько, чтоб вооружить и содержать корпус, способный к долговременному военному действию.

— И генерал ожидает от меня оружия и денег? — спросил граф Бисмарк, устремляя пристальный взгляд на посетителя, причём на его губах явилась своеобразная улыбка.

— Будучи убеждены в общности итальянских и германских интересов, ваше сиятельство усмотрит только пользу для немецкого дела в поддержке предприятия, которое нисколько не нарушает международного права.

Граф Бисмарк молчал, итальянец с напряжённым ожиданием смотрел на него.

— Возбуждённый вами вопрос, — сказал министр-президент, — имеет две стороны: политическо-правовую и материально-практическую. Относительно последней я должен сказать вам, что в моём распоряжении нет таких средств, которые не были бы под контролем палат и не сделались бы рано или поздно предметом прений.

— Я убеждён, — заметил итальянец, — что дело моего отечества пользуется популярностью у большинства прусских палат, почему и нельзя сомневаться в их одобрении.

— Судя по моему опыту, — возразил граф Бисмарк, — нельзя вперёд рассчитывать на одобрение и большинство в парламенте. Однако ж не это обстоятельство служило исходным пунктом моего замечания. Едва ли нужно говорить о том, отнесутся ли палаты одобрительно или нет к вашему делу, ибо я никогда не буду в состоянии употребить деньги на вспомоществование согласно желанию генерала. Как бы ни были патриотичны причины предприятия, о чём могут судить только ваши соотечественники, но предприятие это направлено не против одного Рима, но против итальянского правительства и, наконец, против Франции. Со всеми тремя державами Пруссия и северогерманский союз находятся в мирных и дружественных отношениях. Могу ли я при таких обстоятельствах давать субсидии враждебному предприятию? Вы поймёте, что уже по одной этой причине я не могу исполнить желание генерала.

Итальянец опустил глаза вниз.

— Я надеялся, — сказал он, — что там, где идёт речь о великих целях, ваше сиятельство не будет стесняться формальными препятствиями.

— Правовые нормы международных отношений составляют существенное условие жизни цивилизованных народов, — возразил граф Бисмарк твёрдым голосом, — и я никогда не захочу подвергнуться нареканию, что презрел их.

Он замолчал и пытливо смотрел на итальянца, который сидел молча и едва знал, как вести разговор, достигший этого пункта.

— Хотя я не вижу никаких шансов на успех предприятия, — сказал министр-президент после небольшой паузы, — однако же, желая доказать генералу своё уважение его стремлениям к независимости его отечества, я готов выслушать ваши дальнейшие сообщения, если вы согласитесь, чтобы в этой беседе участвовал поверенный по делам Италии.

Агент Гарибальди встал.

— Как ни прискорбно мне, — сказал он с выражением покорности, — что не исполнились желания генерала и всех патриотов моего отечества, однако я должен отказаться от беседы на таких условиях. Мне остаётся высказать ещё одну просьбу, а именно, чтобы ваше сиятельство сочли мои сообщения конфиденциальными, частными.

— Я умею оправдывать личное доверие, — сказал граф Бисмарк, вставая, — и генерал может быть уверен, что его доверие не будет обмануто; если политические взгляды на правила национальных сношений руководят моими поступками, то в этих взглядах я не вижу, однако ж, никакого повода передавать другим вверенные мне лично тайны.

— Благодарю ваше сиятельство за эти слова, — сказал итальянец, — и радуюсь, что поручение генерала Гарибальди доставило мне случай видеть лицом к лицу великого преобразователя Германии. Хотя ваше сиятельство считает необходимым отказать нам в своей помощи, однако прошу вас принять от имени всех итальянских патриотов искреннее пожелание успеха вашему великому национальному делу.

Граф Бисмарк молча поклонился и проводил эмиссара Гарибальди до дверей кабинета.

— Судьба благоприятствует мне, — сказал он, потирая руки и расхаживая по комнате. — Пока Париж и Вена строят искусные планы стеснить и запутать меня, является на помощь Гарибальди, точно Deus ex machina[97], и затевает схватку, весьма полезную для меня. Бедный энтузиаст не возьмёт Рима, — сказал граф, пожимая плечами, — все итальянцы, все отряды волонтёров и войска правительства ничего не достигнут, пока французский народ охраняет Вечный город и папу. Но эта диверсия, конечно, поведёт к тому, что убьёт в самом корне задуманную в Зальцбурге коалицию. Да, да, — сказал он с улыбкой, — тонкой паутиной и политическими комбинациями вы, дорогой фон Бейст, не свяжете просыпающейся Германии. Однако, — прибавил он, поспешно подходя к письменному столу, — необходимо наблюдать за этим тайным послом Гарибальди и знать, что он делает и где бывает.

Он написал несколько строк своим крупным и размашистым почерком, запечатал и позвонил.

— Тотчас отнести эту записку начальнику полиции, — приказал он вошедшему камердинеру.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Есть ли кто-нибудь в приёмной?

— Только что прибыл французский посланник, и я хотел доложить о нём вашему сиятельству.

— Введите его сюда немедленно, — сказал граф Бисмарк. — Он и не предчувствует, какие сведения сообщены мне сейчас, — прошептал граф, пока камердинер отворял двери посланнику.

С улыбкой вошёл в кабинет посланник Наполеона, граф Бисмарк встретил его с изысканной вежливостью. Кто видел бы свидание министра и дипломата, тот подумал бы, что между Францией и Германией существуют наилучшие отношения и что, судя по ним, европейский мир непоколебим.

Посланник занял место, которое до того занимал агент Гарибальди; граф Бисмарк сел за свой письменный стол, с почтительным вниманием ожидая, пока Бенедетти заговорит.

— Я позволю себе, дорогой граф, — сказал последний, — обратить сегодня ваше внимание на положение Европы и некоторые вопросы, особенно важные для неё. Меня побуждает не личное желание обменяться с вами мыслями, я поступаю по приказанию своего правительства, ибо, как вам известно, император придаёт особенную важность тому, чтобы быть во всех вопросах единодушным с прусским правительством, и с вами, — прибавил он, делая ударение.

— Я глубоко благодарен императору за это желание, — сказал граф Бисмарк с поклоном, — оно вполне согласуется с моим, которое проистекает, независимо от высокого уважения к мнению императора, из искреннего и истинного убеждения в том, что дружба между Германией и Францией составляет необходимое условие европейского спокойствия. Впрочем, император мог всегда лично убедиться, что наши воззрения совершенно одинаковы во многих и существенных пунктах.

— Не могу скрыть от вас, — сказал Бенедетти, устремив на министра спокойно-равнодушный взгляд своих почти не имеющих выражения глаз, что в Париже замечается проблема — беспокойство относительно близких и ежеминутно усиливающихся отношений между Пруссией и Россией, интересы которых никогда не совпадут на Востоке с интересами Франции и, может быть, несколько повредят нашим с вами отношениям.

— Дорогой посланник, — сказал граф Бисмарк, улыбаясь с выражением искренней откровенности, — вы усматриваете призраки там, где их вовсе нет. — Добрые отношения Пруссии к России, основанные, впрочем, на родстве обоих царственных домов и на священных для них традициях, начались уже давно и выказываются Европе при всяком удобном случае. К этим личным отношениям присоединяется соседство обоих государств, взаимные сношения которых более и более устраняют препятствия — нигде нет расходящихся или сталкивающихся интересов; что же естественнее, если обе стороны тщательно поддерживают добрые отношения? Но нет никакого повода отыскивать за этими дружественными отношениями каких-либо политических действий, могущих оскорбить нашу дружбу с Францией или связать нас по рукам при обсуждении вопросов европейской политики.

— Для меня особенно приятно слышать эти слова от вас, ибо нам предстоит беседовать о восточном вопросе, который постоянно обращает на себя внимание императора, — сказал посланник.