Грегор Самаров – Европейские мины и контрмины (страница 129)

Не заботясь обо всех предположениях, соединявшихся с зальцбургским свиданием и предстоящей поездкой австрийского императора в Париж, канцлер северогерманского союза сидел за письменным столом в своей рабочей комнате. Лицо графа Бисмарка выражало ясное спокойствие; казалось, что на горизонте европейской будущности нет ни одного облачка, которое могло бы нарушить спокойствие канцлера. В руках у него было недавно полученное письмо; он внимательно читал его.

— Во всяком случае, это почерк Гарибальди, — сказал он, пристально рассматривая письмо. — Он рекомендует мне подателя как достойного веры человека, который имеет сообщить мне много важного. Я выслушаю его, как выслушиваю всё, что мне говорят, — продолжал он после некоторого размышления, — но кто поручится в том, что здесь нет ловушки для меня, поставленной или Австрией, чтоб возбудить столкновение с Францией, или же парижским кабинетом? Почерк Гарибальди легко подделать: кроме того, не трудно подстрекнуть этого наивного старого кондотьера к какой-нибудь интриге, скомпрометировать меня, впутав в неё! — Он позвонил. — Здесь ещё податель этого письма? — спросил он камердинера.

— Он ждёт внизу ответа вашего сиятельства.

— Пригласите его сюда, — сказал граф Бисмарк. — Я готов его принять.

Через несколько минут, в течение которых министр-президент медленно прохаживался по комнате, камердинер отворил дверь стройному мужчине среднего роста, в простом чёрном наряде. Вошедшему было около сорока лет, лице его имело желтовато-бледный цвет, живые глаза посматривали с тем особенным полумечтательным-полуосторожным выражением, которое свойственно вообще всем заговорщикам всех стран и времён.

Граф Бисмарк повернулся к двери, сделал шаг навстречу вошедшему и, поклонившись с холодной вежливостью, сказал:

— Вы привезли мне рекомендательное письмо от генерала Гарибальди — я с удовольствием готов выслушать то, что угодно генералу сообщить мне.

Он указал на стул около письменного стола и сам сел по другую сторону оного.

— Генерал отправил меня к вашему сиятельству, — сказал эмиссар Гарибальди по-французски, — в полной уверенности, что вы руководитесь теми же мыслями и убеждениями, которые в минувшем году побудили вас заключить союз с Италией, и что вы разделяете глубокое убеждение генерала, что объединение и развитие Германия может совершиться только с объединением Италии, ибо враги у той и другой державы одни и те же.

Граф не сводил своих проницательных и быстрых серых глаз с иностранца, который несколько смутился под влиянием этого холодного взгляда.

— Своими действиями в минувшем году, — сказал граф Бисмарк спокойным тоном, — я доказал, насколько убеждён в том, что новые национальные формы Италии и Германии обусловливают много общих интересов и встречают общих врагов, а моими поступками с того времени, думаю, доказал, что моя точка зрения нисколько не изменилась в этом отношении, хотя не всегда могу признать, чтобы итальянское правительство сохраняло так же постоянно свои мысли.

— Итальянское правительство не есть итальянский народ, граф, — сказал эмиссар, — тем более в настоящую минуту. Теперь при флорентийском дворе преобладает влияние, управляемое из Парижа, которое, по убеждению генерала и всех итальянских патриотов, совершенно противоположно истинным интересам нации.

Граф Бисмарк спокойно и молча наклонил голову. Трудно было сказать, с какой целью он это сделал: для того ли, чтобы выразить своё одобрение сказанным словам, или для того, чтоб показать готовность внимательно слушать дальнейшие речи.

— Ваше сиятельство имеет больше, чем мы, средств следить за нитями европейской политики, — продолжал эмиссар Гарибальди, — и, конечно, не пропустили без внимания очевидный даже для нас факт, а именно, что в настоящую минуту создан план, зародившийся сперва в Зальцбурге и предположенный к исполнению при поездке австрийского императора в Париж, куда также должен приехал и Виктор-Эммануил.

По лицу министра-президента мелькнула лёгкая улыбка; потом он с прежним, почти любопытным выражением обратился к посетителю.

— Дело заключается в том, — продолжал последний, — чтобы посредством вступления Италии в эту комбинацию осуществить франко-австрийский союз, который должен будет противодействовать дальнейшему объединению Германии и вместе с тем усыпить национальное чувство и требования итальянского народа, сделав ему мелкие и недостаточные уступки, дабы отвлечь его от главной цели — поднять национальное знамя на Капитолии. Но такая политика будет для Италии чистым самоубийством, ибо поведёт к тому, что по обеим сторонам Альп останется государственная форма, вечно ведущая к внутренней борьбе, вследствие чего австрийская и французская политика будут иметь возможность оказывать своё разлагающее влияние, которое со временем приведёт к разрушению здания, возведённого при помощи Наполеона, горько раскаивающегося в своём содействии итальянскому объединению и в том, что пассивно смотрел на объединение Германии. Он замолчал.

— Как же думает генерал противодействовать планам, которые, надо признаться, столь же опасны для Германии, как и для Италии?

На лице посла Гарибальди выразилось удивление.

— Действительно, — сказал он, — планы эти задуманы и отчасти уже исполнены, дальнейшее же их исполнение замедляется сопротивлением императора Франца-Иосифа и нерешительностью Ратацци, который опасается сильного взрыва национального негодования и старается задержать его всякого рода мелкими мерами и интригами. У нас есть доказательства, — продолжал он, вынимая из кармана несколько бумаг, — что…

Граф Бисмарк сделал отрицательный жест.

— Мы говорим о случайностях, возможность которых обусловливает обсуждение других случайностей, останемся же при них. По обсуждении этих случайностей мы будем иметь довольно времени для того, чтобы определить, нужно ли вступать в область фактов. Что, по мнению генерала, необходимо подготовить и сделать, чтобы противодействовать предполагаемым планам?

Посетитель скрыл своё удивление при словах министра и, опять спрятав бумаги в карман, продолжал:

— Между тем как под французским влиянием флорентийское правительство стремится усыпить национальное чувство и привлечь Италию к комбинации, которая надолго прервёт развитие национального величия и могущества, зреет измена народному делу, задача истинных патриотов состоит в том, чтобы внезапным ударом пробудить народ и указать ему цель его стремлений. Народ тотчас поймёт, где находятся его истинные интересы, правительство будет вынуждено уступить народной воле, изменники падут и, быть может, удастся завершить одним ударом всё дело и увенчать в Капитолии здание национального единства Италии. Я убеждён в удаче, — продолжал он с живостью, — в том случае, если удаче поможет ваше сиятельство, Германия будет иметь в Италии верного и деятельного союзника, всегда готового подать ей руку, чтобы уничтожить все преграды, поставляемые её объединению внутренними и внешними врагами. Я потому говорю о внутренних врагах, — продолжал он, видя упорное молчание графа Бисмарка, — что они общи обеим нациям. Папство и зависящая от него иерархия борется всеми силами против итальянского единства, менее по причине веры, потому что Италия — католическая страна и останется такой, несмотря на все либеральные идеи, волнующие народ; папство борется скорее в безумном ослеплении сохранить светскую власть, которую считает необходимой для своих особенных прав и для существенной опоры. В Риме не понимают, что папская власть была бы несравненно сильнее, если бы протянула руку национальному движению, стала во главе его и, опираясь на народ, основала новое владычество в будущем. Но этого нет, — продолжал он со вздохом, — объявлена война на жизнь и смерть между нацией и современной церковью, и пусть ответственность за это падёт на тех, кто вызвал эту войну. Но как папство противодействует итальянскому единству, дабы сохранить светскую власть, так точно и германскому единству сопротивляются по религиозным причинам — Ватикан охотно допустит Германию иметь императора, но чтобы последний был протестант, чтобы либеральный Берлин стал центром Германии, этого не допустят в Риме и не замедлят призвать на помощь все силы мрака, чтобы искоренить в Германии мысли об единстве и разжечь религиозную ненависть против опасного усиления народа.

— Мы не имеем никаких поводов жаловаться на римскую курию, — сказал граф Бисмарк спокойно, — и Пруссия, держащая в своих руках будущность Германии, имеет много патриотов в числе своих католических подданных. Итак, если прусский король лично протестант, то как глава государства он не враждебен католикам, и я, правду сказать, не вижу, почему папство могло бы сопротивляться укреплению Германии под главенством Пруссии.

— И однако же так будет на самом деле, — возразил агент Гарибальди, — в южной Германии, в народной баварской прессе, всюду царит тлетворное враждебное влияние ультрамонтанской партии; и если теперь Римская курия не занимает в этой борьбе официального места, то займёт его рано или поздно, рано или поздно спадёт маска, и вы увидите в Римской курии упорного и заклятого врага.

— В таком случае, — сказал граф Бисмарк твёрдым, звучным голосом, — я всегда буду готов принять борьбу и положу оружие не прежде того, как одолею противника. Но со своей стороны я не имею никакого основания возбуждать эту борьбу.