Грег Бир – Силентиум (страница 7)
Дидакт поднял руки, принимая чашу, содержащую первую порцию инчакоэ и выпил его до дна одним глотком.
Начался процесс приостановления и затормаживания жизни.
Наш разговор за ужином носил главным образом любящий и нежный характер. Дидакт и я были не самой подходящей парой, но тем не менее мы были женаты в течение тысячи лет. То, что некоторые воспринимали как разногласия, споры, едва сдерживаемое раздражение и конкуренцию, на самом деле было огнем нашей глубочайшей любви. Нам до сих пор доставляет удовольствие сталкиваться друг с другом до такой степени, чтобы во все стороны летели искры.
Я помню это так четко…
Домашние мониторы расположили вокруг стула Дидакта полотенца и чашки, когда из его кожи стали выделяться капли соли. Кожа на его широком, благородном лице сильно натянулась.
Лицо стало терять воду, блестящим потоком стекавшую вниз, и кровь стала подобна стекловидному гелю.
Его речь стала медленной и рубленной, он с трудом шевелил губами.
— Я не хочу отказываться от тебя, — сказал он, — если у меня не было другого пути…
Он покачал головой и стал массировать сокращающиеся в судорогах плечи. Его кожа, обычно серого и насыщенно фиолетового цвета, потемнела до красно-коричневого.
А потом он совершенно неожиданно улыбнулся. Я не видела эту улыбку с тех времен, когда мы еще были Манипуларами, и не знала, что это все еще осталось в нем. Возможно, этот ужасный процесс дал свободу мышечной мускулатуре. А возможно, что он решил выразить свое ироничное отношение ко всему происходящему.
— Я знаю, что у тебя есть собственные планы на время моего отсутствия, — сказал он.
— Наши собственные планы еще не закончены, — ответила я.
— Будет множество споров, — сказал Дидакт, — Мастер-Билдер не сможет найти меня, но это не означает, что он не найдет способа, для которого потребуется моя поддержка.
— Он постарается не допустить таких серьезных разногласий с кем-нибудь еще, как с тобой, — ответила я.
— Даже если он и не будет допускать подобных вещей, все равно тебе придется выполнять условия вашего соглашения.
— Возможно.
— Чтобы спасти твой любимый вид.
— Да.
— И твоих людей.
— Тех, кто этого заслуживает.
— Даже тех, кто убил наших детей.
— Ты говорил мне, что это было героически, что они сражались достойно, и этот выбор был нашим верным решением.
— Ты согласилась с этим слишком быстро, — снова эта странная, ожесточенная улыбка. Это придавало словам Дидакта любезности. Боль, которую нам пришлось вынести за время долгой войны и те потери, что коснулись нас… За все это мы несли в себе чувство вины. Наши дети пошли по пути своего отца, по пути Воинов-Служителей. Они доказали, на что способны, что обладают мужеством. Подчиняясь кредо Воина, сражаясь за честь Мантии со своими лучшими противниками, какими были люди.
— Мне иногда хочется, чтобы ты была более жестокой, более мстительной, жена.
— Но мой путь не такой, как у Воина, и не у того, кто готов слиться с Мантией.
— Конечно.
Дискомфорт Дидакта увеличивался. Он выпил вторую чашу инчакое, а затем поднял ее и растер пальцами в пыль.
— Для Ойкумены настали смутные времена. Совет погрязает во лжи и бесчестии. Но… Ты предвидишь мое возвращение, в той или иной форме, видишь возобновление нашей борьбы.
— Это похоже на защиту от болезни, которую они видят в тебе. Им нужно удалить опухоль, чтобы предотвратить ее разрастание.
— Звучит грубо и агрессивно-настроенно, — он взял еще одну чашку, поднес к губам и выпил последнюю порцию.
— Я в первую очередь вспоминаю, почему я искал свою любовь.
— Ты искал ее?
— Да, искал.
— Это не так, насколько мне известно, Воин. Вряд ли ты искал любви, если судить по словам твоих боевых товарищей.
— Что они знали… В жизни мы проживаем отведенное нам время, и принимаем все то, что она преподносит и довольствуемся тем, что она дает нам, поэтому мы поддерживаем Мантию:
Для меня стало неожиданностью, что он использовал человеческую фразу, с ее древним и угрожающим значением.
Он добавил:
— Люди… Если бы они были готовы признать свои преступления, они могли бы стать великой цивилизацией, достойно присоединившись к нашей собственной. Но они этого не сделали. Я надеюсь, что то, что от них осталось, при твоей помощи, не разочарует тебя. Иначе мой гнев будет невозможно контролировать.
Помощник в погружении в медитацию Дидакта вернулся, приведя с собой Гарусписа, стоящего у него за спиной. Помощник осмотрел зал с критическим прищуром. Выставление напоказ богатства и власти было неприятно для тех, кто служил Домену.
— Дидакт, вам необходимо избавиться от всех мыслей и завершить верификацию до того момента, как вы войдете в свой Криптум, — сказал Помощник. Лайбрериан стояла в покорной позе, всем своим видом выражая первый этап траура по грядущему отсутствию Дидакта. Но он не мог ничего сделать, чтобы исправить ситуацию.
Мониторы выдвинули парящую конструкцию, чтобы поддержать его сморщенное тело. Он поднялся с некоторым трудом. Я едва могла спокойно смотреть на него. Я знала, что это состояние не является смертью, а лишь максимально к ней, и нашу возможную будущую встречу будут разделять десятки веков, это ужасное последствие политической борьбы, но за то время, что он пробудет в своем медативном сне, мне нужно продумать свой путь в образующемся новом мире Предтеч.
Хотя Мастеру-Билдеру в конечном счете удалось победить, мы знали, что возвращение Потопа приведет к возвращению Дидакта из его заточения.
Я шла рядом с моим мужем, когда его вели к Криптуму. Свечение дальней вспыхнувшей сверхновой померкло, словно зная, что происходит. Чем более узнаешь об астрономических явлениях, тем больше они удивляют тебя.
Помощник Гарусписа произносил речь, преимущественно на языке Дигон, чтобы помочь Дидакту сконцентрироваться на происходящем и собрать в едино его размышления: воодушевляющие, мелодичные слова, произнося которые мы все надеялись, что Домен выкажет расположение заточаемому на время, что он даст ему необходимый опыт и осведомленность.
Слова преодолевали дискомфорт моего мужа. Он пытался дотянуться до меня. Я видела его усилия, и гладила его по лицу, касалась его руки. Его стремительно холодеющая плоть чувствовала неотвратимость наступающих процессов. Его глаза с большими усилиями пытались уловить призрачные картины окружающего мир, расплывчатые фигуры его окружавшие. Вскоре он уже не видел и не чувствовал ничего, что могло бы хоть как-то связывать его с этим миром. Он будет связан с нами только насущность метафизической связью.
В одном шаге от состояния смерти.
В одном шаге от всеобщего познания.
Мы доставили Дидакта к эллиптическому люку Криптума, открытого широко, как пасть беззубой рыбы, и из живых существ здесь были только мы. Ни мониторы, ни анциллы не были допущены к участию в церемонии.
Дидакт смотрел вверх до того самого момента, как он исчез из нашего поля зрения.
Лайбрериан замолчала.
Мы направились внутрь корабля, к центральном палубе, где располагалась зона содержания. Здесь было очень оживленно. Анциллы доставляли отобранных с планеты людей. Биоскульптор внимательно наблюдает за тем, как они выравниваются плечом к плечу в ограничивающим их поле. Мужчины и женщины, молодые и старые, которых собрали на поверхности и сейчас выпустили.
— Они считают, что их доставили в самое лучшее место, — сказала она в том же тоне, который она использовала для описания Домена: полное благовения, но с тенью вины глубоко внутри.
Я едва смог различить тонкие светящегося ограничивающего их поля, призванного успокаивать их.
— Они считают, что это — загробная жизнь? — спросил я.
— Они считают, что это так. Я приходила к ним всем при их рождении. Они верят, что когда видят меня рядом, я избавлю их от бед и боли. В некотором смысле, так оно и есть.
Над ее головой появился свет. Люди на палубе по очереди обернулись к Лайбрериан. Пространство палубы заполнилось удивленными перешептываниями и возгласами, они стали толпиться, некоторые старались пролезть вперед, пытаясь приобщиться к источнику их радости, их надежды.
Свет над Лайбрериан тускнеет. Ограничивающее поле снова включается, и люди возвращаются из состояния внезапно охватившей их радости к текущему положению.
— Жизнь упруга, особенно человеческая жизнь, — сказала Биоскульптор. Я почти ее не слышал, ее голос звучал очень тихо.
— Они будут доставлены на Ковчег.
Я не могу подавить в себе чувство страха и даже оскорбленности. Столько власти — столько высокомерия! И все же, без вмешательства Лайбрериан, все эти люди погибли бы задолго до этого.
Она делала все, что могла.
— Они не чувствуют ни боли, ни страданий. Ни одна из наших команд больше не будет пользоваться Композиторами. Их воспоминания и генетическая модель будет помещена в сознание всех их потомков, когда Эрде-Тайрин будет снова заселена. Таким образом, они прикоснуться к вечности и останутся в ней. Но их существование здесь подходит к концу.
Люди стали подниматься вверх подобно пузырям в пруду и качались вокруг огромного светящегося синим цветом устройства, подвергаясь глубокому разложению. Их лица стали вялыми. Затем их тела поглотила яркая фиолетовая вспышка, расщепляя и уплотняя их останки, которые затем должны быть возвращены в океаны Эрде-Тайрин не в виде сожженного и разложенного пепла, в виде частиц, богатых питательными веществами, которые будут служить пищей для мельчайших морских организмов во время Великой активации уничтожительной мощи Гало.