Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 83)

И вот из этой социальной неразберихи возникло то, что было названо историками «фазисом случайных комитетов». Наступил период жестокой и страстной борьбы с разложением. Везде наблюдалась борьба за сохранение порядка и за продолжение войны. Между тем произошла перемена и в самом характере войны: огромные, наполненные газом воздушные корабли заменялись летательными машинами как более совершенными орудиями войны. Как только миновала полоса крупных сражений между главными флотами, японцы и китайцы постарались создать вблизи наиболее важных пунктов различных стран укрепленные центры, откуда их летательные машины могли легко производить набеги. Некоторое время, таким образом, японцы и китайцы имели перевес; когда же был обнаружен секрет беттериджевской летательной машины, борьба стала более ровной, но зато и безрезультатной (в конечном смысле). Маленькие летательные аппараты, непригодные для больших экспедиций или решительной атаки, были чрезвычайно удобны для партизанской войны: их можно было быстро и дешево построить, легко было управлять ими и легко прятать. Чертежи беттериджевской машины были тотчас же скопированы, отпечатаны в Пинкервилле и распространены по всем Соединенным Штатам, а копии посланы в Европу, где они также были воспроизведены в бесчисленном количестве экземпляров. Каждый человек, каждый город, каждая деревня сооружала такие машины для своих целей. Скоро не только правительства и местные власти строили эти машины, но их строили и шайки бандитов, и повстанческие комитеты, и вообще все, кто хотел. Особенность этой машины заключалась в ее простоте. Конструкция ее почти та же, что и у мотоцикла. Широкие рамки прежних войн исчезли после появления этой машины, и антагонизм государств растворился в бурлящей массе отдельных конфликтов. От широкого единства, более значительного, чем в лучшие времена Римской империи, мир шагнул в сторону социального раздробления, какое наблюдалось лишь в средневековье. Само собой разумеется, во времена этого длительного падения и постепенного разложения происходило то же самое, что бывает и при падении со скалы. Везде находились люди, ощущавшие бездну под ногами и отчаянно боровшиеся, чтобы удержаться наверху скалы.

Наступил четвертый период. Борьба против хаоса и голода пробудила старого врага человечества – моровую язву, пурпурную смерть. Но война все же не прекращалась… Флаги продолжали развеваться. Появились новые воздушные флоты, новые формы воздушных кораблей, и под влиянием этой войны в небесах мир погружался во мрак, едва освещаемый историей.

Мы не собираемся описывать здесь дальнейшую историю этого периода и то, как все дальше и дальше развивалась война в воздухе и как правительства оказались совершенно неспособными заключить какое-либо соглашение, чтобы положить конец этой бойне. Такое положение вещей продолжалось до тех пор, пока последнее правительство в мире не рассыпалось, как фарфоровая чашка от удара палкой. История этих ужасных лет с каждой неделей становится все более запутанной, загроможденной деталями и недостоверной.

Анархия, голод и чума оказались победителями внизу, на земле. От великих империй остались лишь имена. Повсюду были развалины, валялись мертвые, непогребенные тела, а те, кто пережил все эти ужасы, были охвачены смертельной апатией. В одном месте организовывались комитеты для надзора за порядком, в другом – бродили банды, державшие в своих руках голодные области; возникали и распадались странные федерации, и религиозный фанатизм, порожденный отчаянием, сверкал в глазах голодных людей… Это было всемирное разложение! Порядок и благосостояние на земле разлетались в брызги, как мыльный пузырь. В течение каких-нибудь пяти лет мир и весь строй человеческой жизни претерпели регрессивные изменения, – такие же значительные, какие произошли в промежуток времени между веком Антонинов и Европой девятого столетия…

Читателю, может быть, интересно узнать конец истории Берта? О нем еще надо рассказать одну удивительную вещь.

Среди умирающей цивилизации, среди погибающего мира, объятого мраком, он нашел свою Эдну. Этот маленький бродяга Берт умудрился-таки найти свою Эдну!..

Он пересек Атлантический океан, выполняя поручения президента. Берту и тут благоприятствовала его счастливая звезда. Ему удалось отправиться на британском бриге, который перевозил строевой лес и теперь как раз уходил из Бостона; судно отправлялось из Америки без всякого груза, – капитан хотел только вернуться на родину, домой. Берта приняли на судно главным образом из-за его морских сапог. Плавание было долгое и полное приключений.

За ними гнался в течение нескольких часов – или они вообразили, что гнался, – азиатский броненосец, который потом вступил в бой с британским крейсером. Эти два корабля сражались около трех часов, кружась и подвигаясь к югу, пока не исчезли из виду в сумерках, в налетевшем урагане…

Несколько дней спустя бриг, на котором плыл Берт, потерял руль и мачту во время бури. Не хватило съестных припасов, и пришлось питаться рыбой… Они видели странные воздушные корабли, летевшие к востоку.

У Азорских островов остановились, а в Тенерифе исправили руль и запаслись провизией. Город оказался совершенно разрушенным, а в гавани затонули два больших линейных корабля со всем экипажем. Берту и его товарищам, приступившим к ремонту судна, сильно мешала какая-то шайка, скрывавшаяся в развалинах города: эта шайка похищала у них припасы и старалась всячески выжить их оттуда.

Затем остановились в Могадоре. Послали на берег лодку за водой – и чуть не были захвачены в плен арабами. Здесь они заразились пурпурной смертью и увезли ее с собой в море – в своей крови. Первым заболел повар, потом боцман, потом остальные, – и трое уже лежали мертвыми на баке корабля. По счастью, погода была тихая, и они беспомощно уносились течением назад, к экватору, совершенно равнодушные к своей судьбе. Капитан всех их лечил ромом. Девять человек умерло, а четверо, оставшиеся в живых, ничего не смыслили в морском деле.

Когда они настолько поправились, что могли управлять парусом, то стали держать курс по звездам, прямо на север. Скоро опять иссякла провизия, но тут они встретились с судном, шедшим из Рио в Кардифф; на этом судне не хватало людей, – команда сильно пострадала от чумы, – поэтому капитан охотно взял на борт Берта и остальных.

Таким образом, Берт добрался наконец до берегов Англии, пробродив по свету целый год. Он вступил на английский берег в яркий июньский день и тотчас же увидел, что пурпурная смерть начала хозяйничать и здесь.

В Кардиффе население находилось в состоянии паники. Многие бежали в горы. Как только пароход, на борту которого находился Берт, вошел в гавань, временный комитет здесь же захватил судно и завладел оставшимся провиантом. Берт отправился бродить по стране, совершенно дезорганизованной эпидемией чумы и голодом и представлявшей картину глубочайшего разложения. Все основы существовавшего с незапамятных времен строя пали. Берт не раз подвергался смертельной опасности, голодал и однажды чуть не погиб во время свалки.

Но тот Берт Смоллуэйс, который шел из Кардиффа в Лондон, побуждаемый смутным желанием «вернуться домой», найти Эдну, был совсем не похож на Берта, изображавшего «дервиша пустыни» и унесенного из Англии воздушным шаром Беттериджа год назад.

Берт сильно загорел, похудел и приобрел громадную выдержку и опыт. Он уже не бродил больше, разинув рот, как прежде: в его взгляде светились твердость и упорство. В Кардиффе он испытал нужду в новой одежде и оружии и, чтобы раздобыть это, прибегнул к таким средствам, которые, наверное, шокировали бы его год назад. Он нашел в покинутом ломбарде фланелевую рубашку, костюм из вельвета и револьвер с пятьюдесятью патронами. Всем этим он завладел без всяких церемоний. Он нашел также немного мыла и в первый раз за тринадцать месяцев вымылся хорошенько в ручье за городом. Сторожевые отряды, которые раньше расстреливали грабителей на месте, уже наполовину разбежались вследствие эпидемии, а остатки их разрывались между городом и кладбищем, тщетно стараясь успеть туда и сюда: эпидемия все разрасталась.

Три-четыре дня Берт шатался по окрестностям, умирая с голоду, и наконец вернулся в город и присоединился на неделю к госпитальному отряду, чтобы немного откормиться перед отправлением в дальнейший путь к востоку.

Уэльс и вообще английская провинция сохранили некоторую обеспеченность и довольство среди всеобщего упадка. Там имущество было в целости. Дома и однорельсовые железные дороги, изгороди ферм, кабели, мостовые и тротуары, столбы с наклеенными на них объявлениями, относившимися к прежнему порядку вещей, – все это большей частью осталось нетронутым. Банкротство, социальный упадок, голод и чума как будто не коснулись этих мест. Лишь столицы и крупные центры подверглись настоящему разрушению. Тот, кто внезапно попал бы в сельский округ, сразу не нашел бы даже большой разницы в сравнении с прежним. Конечно, бросилось бы в глаза, что все живые изгороди давно надо подстричь; трава слишком густо разрослась по краям дороги; по дорогам размыты дождями колеи; коттеджи большей частью закрыты; телефонные провода оборваны, и на откосе стоит брошенная повозка… Широковещательные объявления о превосходных консервированных персиках или необыкновенно вкусных сосисках должны были бы еще сильнее раздразнить голод попавшего туда человека. А затем он вдруг увидел бы нечто, напоминавшее средневековые времена в картинах Дюрера, – скелет лошади, или скомканную массу лохмотьев во рву, из которой выглядывала худая нога с желтой, покрытой красными пятнами кожей, и лицо, вернее, то, что было лицом, – теперь изъеденное и страшное! Местами попадались вспаханные, но незасеянные поля, или поле ржи, вытоптанное скотом, и кучи хвороста, припасенные для костра.