Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 56)
Он засвистел и задумался; затем, вскочив, вышел из каюты. Спустя некоторое время Берт нашел его на висячей платформе. Смеркалось. Курт стоял и смотрел вперед, – вероятно, размышляя о том, что будет завтра…
Облака снова заволокли все небо. Воздушные корабли то поднимались, то опускались. Они летели, выстроившись огромным треугольником, как стая таинственных, невиданных птиц, – летели среди хаоса, и этим хаосом были не земля и не вода: им было туманное небо.
Глава VI. Война в Нью-Йорке
Нью-Йорк в год нападения немцев был самым богатым и – во многих отношениях – самым великолепным и самым прочным городом в мире.
Он представлял собой законченный тип города современной научно-промышленной эпохи. Он выставлял напоказ свое могущество, свое великолепие, свою беззастенчивую анархическую предприимчивость и свою социальную дезорганизацию. Нью-Йорк давно уже опередил Лондон и занял место этого нового Вавилона, сделавшись центром торгового и финансового мира и мира всяческих удовольствий. Люди сравнивали Нью-Йорк с городами иудейских пророков. Подобно Древнему Риму, поглощавшему все богатства Средиземного моря, и Вавилону, всасывающему накопления Востока, Нью-Йорк извлекал все возможное из своего континента. На улицах этого города можно было найти самые вопиющие контрасты нищеты, цивилизации и средневековой дикости. В одном квартале поражали своим великолепием мраморные дворцы, залитые светом и украшенные цветами; в другом – ютилось население, скученное до последней степени в неописуемых трущобах и подвалах. Обитатели этих трущоб совершенно ускользали от власти и контроля правительства. Здесь были свои обычаи, свои законы.
Особенная форма острова Манхеттен, втиснутого между двумя морскими рукавами, лишила город возможности свободно расширяться, что и послужило первоначальной причиной склонности нью-йоркских архитекторов возводить очень высокие здания. Здесь все имелось в изобилии: деньги, материал, работа, лишь пространство было ограничено. Поневоле пришлось тянуться вверх. Но для этого, разумеется, надо было изобрести изящные восходящие линии, открыть новый мир архитектурных красот. Позже скученность населения несколько уменьшилась вследствие постройки подводных тоннелей, четырех колоссальных мостов и около дюжины однорельсовых путей к востоку и западу города. Однако по инерции Нью-Йорк все же продолжал расти в высоту.
Во многих отношениях Нью-Йорк со своей гордой плутократией напоминал Венецию прежних времен – как великолепием своей архитектуры, скульптуры, живописи и сооружений из металла, так и суровостью своих политических методов, обусловливавших его морское и торговое господство. Но в отношении внутреннего управления Нью-Йорк не походил на Венецию. Администрация Нью-Йорка отличалась распущенностью и беспорядочностью, вследствие чего во многих округах города царило полное беззаконие. Окружная полиция в некоторые места даже носа не показывала.
Флаги всех государств развевались в его гавани, число приезжающих и отъезжающих превышало два миллиона в год. В глазах Европы Нью-Йорк воплощал в себе Америку, в глазах же американцев он был воротами всего земного шара.
История Нью-Йорка была социальной историей всего мира. Святоши и мученики, мечтатели и мошенники – все устремлялись в Нью-Йорк, где труд и обычаи многих рас вносили свой вклад в творческую работу, и широким потоком вливались в жизнь, бившую ключом на площадях и улицах.
И над всем этим бурным смешением людей и предприятий развевался звездный флаг, одновременно служивший символом самой высокой в жизни идеи – идеи свободы и – прикрытием самого низкого личного эгоизма.
В течение многих поколений Нью-Йорк не помышлял о войне. Война представлялась ему в виде события, происходящего где-то очень далеко; обыватели знали, что война влияет на цены, а также дает газетам обильный материал для сенсационных передовых статей и для рисунков. В Нью-Йорке еще более, чем в Англии, верили, что нападение неприятеля невозможно, – невозможно потому, что Атлантический океан служит естественной защитой от нападения. В этом отношении американцы разделяли ошибку англичан.
Они чувствовали себя в такой же безопасности, как и зрители боя быков, и если чем и рисковали, то только деньгами, спекулируя на возможности войны. Американцы почерпнули свои представления о войне из истории прошлых лет, когда войны не принимали больших размеров, были более живописны и изобиловали всякого рода приключениями. Они созерцали войну как бы сквозь радужную завесу, скрывавшую ее основные черты и жестокости. Они даже склонны были считать войну чем-то облагораживающим человеческую жизнь, порою вздыхали о том, что она отошла уже для них в область преданий. Они с интересом, если не с жадностью, читали все известия, касавшиеся новых военных сооружений в Соединенных Штатах: о новых пушках, о все возрастающих размерах броненосцев, о необычайной силе взрывчатых веществ; но какое значение могли иметь для их частной жизни все эти страшные орудия разрушения, – над этим они не задумывались. Вся литература того времени доказывает, что никто ни разу не остановился на этом вопросе, будучи уверен, что Америка находится в полной безопасности среди всего этого нагромождения взрывчатых материалов. По привычке они чтили свой национальный флаг, презирали другие государства, и, где бы ни возникали международные осложнения, американское правительство всегда обнаруживало самый крайний шовинизм. Соединенные Штаты высокомерно относились к азиатским народам, к немцам, и в особенности к Англии. Британия неизменно служила мишенью для карикатуристов, всегда изображавших ее в виде мужа, находящегося под башмаком у своей капризной молодой жены – Америки. Всем остальным американцы не интересовались, занимаясь исключительно своими делами и удовольствиями, как будто война исчезла из мира вместе с мегатериями…
И вот на этот мир, «безмятежно» занимавшийся усовершенствованием вооружений и взрывчатых веществ, внезапно обрушилась война. Американцы вдруг увидели, что массы накопившегося горючего воспламенились, и пушки начали стрелять сами.
Непосредственным результатом той внезапности, с которой началась война, было лишь усиление обычной запальчивости американцев. Газеты и журналы, питавшие сердце и ум американцев (книги были здесь почти упразднены и представляли лишь пищу для коллекционеров, – у нетерпеливых американцев не было времени читать книги), тотчас же заполнили свои страницы военными рисунками и хлесткими заголовками, которые действовали на психику как ракеты или разрывные гранаты. К обычной напряженной жизни на улицах Нью-Йорка присоединилась еще военная лихорадка. Огромные толпы собирались, обычно после обеда, на площади Мэдисон и слушали возбуждающие патриотические речи, с восторгом приветствуя ораторов. Настоящая эпидемия крошечных флагов и военных бутоньерок разразилась над Нью-Йорком. Молодые люди, массами съезжавшиеся в Нью-Йорк по утрам и возвращавшиеся домой после работы, между шестью и семью часами вечера, в поездах, трамваях, экипажах, вагонах однорельсовых и подземных дорог, – все эти молодые люди нацепили на себя бутоньерки. Не носить военной бутоньерки было опасно. Все песенки в мюзик-холлах затрагивали патриотические темы; балет в полном составе выходил с национальными флагами; устраивался апофеоз с прожекторами, бенгальскими огнями и ангелами. Все это вызывало сцены дикого энтузиазма, взрослые мужчины проливали слезы. Этот шовинистический энтузиазм охватил, конечно, и церкви…
Множество пароходов с группами экскурсантов отправлялись к Ист-Ривер, и там публика своим любопытством и восторженностью мешала морским и воздушным приготовлениям к войне. Торговля всякого рода оружием сильно возросла, а чересчур пылкие граждане давали выход своим чувствам, устраивая на улицах Нью-Йорка фейерверки более или менее героического характера. Продавались игрушечные воздушные шары последнего образца; эти шары запускались на привязи и изрядно надоедали пешеходам в Центральном парке. И наконец, Законодательное собрание в Олбани после бесконечного заседания, после долгих споров приостановило действие прежних законов и провело через обе палаты билль, устанавливающий всеобщую воинскую повинность в штате Нью-Йорк.
Хроникеры того времени отмечают, что, пока германское нашествие не коснулось непосредственно самих жителей Нью-Йорка, до тех пор они относились к войне как к простой политической демонстрации. Ношение бутоньерок, размахивание флагами, фейерверки и патриотические песни не могли, разумеется, повредить германским или японским военным силам. Но хроникеры забыли, что созданные наукой и техникой новые условия ведения войны вообще лишали мирную часть населения возможности наносить какой-либо серьезный вред врагу, и все ограничивалось лишь невинными демонстрациями.
Главной действующей силой той войны являлись уже не массы, как прежде, а немногие граждане, специализировавшиеся в военном искусстве. Те дни, когда пехота решала участь сражений, давно миновали. Война стала делом машин, делом специального искусства, очень сложного и требовавшего тщательного изучения.
Все же нельзя отрицать, что правительство Соединенных Штатов, очутившись лицом к лицу с фактом вооруженного нашествия из Европы, действовало с большой энергией, знанием дела и решительностью. Правда, вследствие неосведомленности своих дипломатов американское правительство было застигнуто врасплох; правда, его приготовления к войне, особенно по части аэропланов и дирижаблей, не могли быть поставлены в один ряд с грандиозными германскими воздухоплавательными парками. Тем не менее американское правительство сразу принялось за дело, чтобы доказать миру, что энергия, создавшая в 1864 году южные подводные лодки и «Монитор», еще не иссякла.