Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 52)

К вечеру поднялся шторм, и воздушный корабль начал нырять в воздухе словно дельфин. Курт сказал Берту, что уже многие заболели морской болезнью, но на Берта качка не действовала. Очевидно, он был создан, чтобы быть моряком. Он спал хорошо, но ночью его разбудил огонь, и он увидел: Курт что-то ищет в каюте. Наконец в ящике под кроватью он нашел то, что искал. Это был компас. Курт смотрел то на него, то на карту и, помедлив, произнес:

– Да, мы изменили курс. Мы идем по ветру. Не понимаю, что это значит! Мы идем в сторону от Нью-Йорка, на юг… Можно подумать, что мы хотим принять участие…

Курт еще некоторое время продолжал высказывать вслух свои мысли.

Утро было серое и ветреное. Снаружи окно покрыли капли дождя, и ничего нельзя было разглядеть. Было довольно холодно. Берт закутался в одеяло и сидел в углу на ящике, пока не услышал звук гудка, призывавшего к завтраку. После завтрака Берт опять вышел на маленькую галерею, но не мог разглядеть ничего, кроме бешено мчавшихся облаков и неясных очертаний ближайших воздушных кораблей. Лишь изредка, когда облака на мгновение рассеивались, Берт улавливал полосу серого бушующего внизу моря.

Днем «Фазерлэнд» изменил свое положение и поднялся выше. Он плыл теперь в чистом, прозрачном воздухе, на высоте почти четырех километров, как сказал Курт.

Берт находился в каюте и следил, как исчезали капли воды на окнах. Наконец показалось солнце.

Он выглянул наружу и увидел ту же самую картину, которую наблюдал с воздушного шара: освещенное солнцем море облаков внизу и суда германского воздушного флота, одно за другим выплывавшие из белого тумана, точно огромные рыбы из глубины на поверхность.

Берт с минуту смотрел в окно каюты, а затем побежал на галерею, чтобы лучше все разглядеть. Внизу свирепствовал ураган, который гнал облака к северо-востоку, а вверху небо было ясное, воздух холоден и прозрачен, стояла тишина, лишь изредка ощущалось легкое дуновение холодного ветра, и в воздухе мелькали снежинки.

Ничего не было слышно, кроме стука машин, нарушавших безмолвие этих высот. Огромный отряд воздушных кораблей, поднимавшихся один за другим из облаков, казался стаей удивительных и страшных чудовищ, переселявшихся в неведомый мир.

Никто не знал, были ли какие-нибудь новые известия утром или нет. Если они и были, то принц их никому не сообщал, и лишь к середине дня появились бюллетени, которые привели лейтенанта Курта в сильнейшее волнение.

– «Барбаросса» выведен из строя и идет ко дну! – воскликнул Курт. – Мой бедный старый «Барбаросса»!.. А ведь какой был вояка, – прибавил он по-немецки, – какой хороший вояка!

Он начал ходить быстрыми шагами по раскачивающейся каюте и в отрывистых немецких фразах изливал свое огорчение; затем он снова заговорил по-английски:

– Подумайте только, Смоллуэйс! Наш старый корабль, который мы всегда содержали в такой чистоте, в таком порядке! Все разлетелось вдребезги, железные осколки летят во все стороны, люди разорваны в клочья! Бог мой! Ведь я знаю там каждого человека! Вода кругом вся кипит, огонь и треск, гром пушек!.. Палят чуть не в упор. Как будто все, все разрывается на куски… А я здесь, наверху, так близко и в то же время так далеко!.. Бедный старый «Барбаросса»!..

– А другие суда погибли? – спросил Берт.

– Еще бы! Мы потеряли «Карла Великого», лучшее и самое большое судно. На него наткнулся британский пароход, который нечаянно попал в эту свалку и хотел как-нибудь выбраться из нее. Ведь они там сражаются во время урагана! Пароход с разбитым носом уносится волнами… Никогда еще мир не видел такой битвы, никогда! С обеих сторон хорошие суда и хорошие солдаты… Буря, ночь, рассвет… и все это происходит в открытом океане, на полном ходу! Никакого холодного оружия! Никаких подводных лодок! Орудия и стрельба! Мы ничего не знаем по крайней мере о половине наших судов, так как мачты у них сбиты, и беспроволочный телеграф не действует. 30°38′ северной широты 41°31′ западной долготы… Где это могло быть?..

Он снова развернул карту и рассеянно посмотрел на нее.

– Бедный старый «Барбаросса»! – пробормотал он. – Мне все представляется, как он гибнет. Снаряды попадают в машину, огонь вырывается из топок наружу, кочегары и механики умирают, обваренные паром! Люди, с которыми я вместе обедал, Смоллуэйс, люди, которых я хорошо знал! И вот настал их последний день! Счастье было не на их стороне… Поврежден и идет ко дну! Конечно, не всем улыбается счастье в сражении… Бедный старый Шнейдер! Я убежден все-таки, что он отплатил им чем-нибудь…

Целый день беспроволочный телеграф приносит известия. Американцы потеряли уже второе судно; название неизвестно; «Герман», прикрывавший «Барбароссу», поврежден…

Курт метался по воздушному кораблю, точно зверь в клетке. Он то взбирался на верхнюю галерею под орлом, то спускался на висячую галерею, то снова бросался к картам. Он заразил Берта своим волнением, и тот тоже проникся сознанием, что там, на океане, происходит страшная, кровавая битва.

Но когда Берт спустился вниз, на галерею, то мир опять стал пустым и бесконечным: все кругом было тихо; вверху – прозрачное темно-синее небо; внизу – тонкая завеса перистых облаков, освещенных солнцем.

Иногда показывается быстро несущееся дождевое облако, но моря нигде не видно. «Тук-тук-тук-тук», – стучат машины, и по небу расстилается огромный волнистый клин воздушных кораблей вслед за флагманским судном, подобно стае лебедей, летящих за своим предводителем. Если бы не этот непрерывный стук машин, то было бы тихо, как во сне…

А где-то внизу, среди урагана и дождя, гремят орудия, лопаются снаряды, и люди, как и во время прежних войн, борются и умирают…

К концу дня погода несколько прояснилась, и стало видно море. Воздушный флот медленно спустился в более низкие слои атмосферы, и наконец перед закатом солнца вдали, с восточной стороны, показались остатки «Барбароссы».

Берт услышал, как люди бегут по коридору. Он тоже выскочил на галерею, где несколько офицеров рассматривали в полевые бинокли брошенные обломки военного судна. Тут же виднелось еще два корабля: пустой нефтяной тендер, высоко поднявшийся над водой, и транспорт. Курт стоял в конце галереи, поодаль от других.

– Вот! – воскликнул он наконец. – Ведь это все равно как если бы я видел, что старому другу отрезали нос, и он ждет, когда с ним покончат! «Барбаросса»!

Повинуясь внезапному порыву, он вдруг протянул свой бинокль Берту. Берт протиснулся к нему, игнорируемый всеми, и тоже устремил свой взор на поверхность моря. Три судна представлялись ему чуть заметными черными точками вдали.

Никогда в жизни Берту не приходилось видеть ничего подобного! Броненосец был разодран на куски, и было непонятно, как он еще может держаться на поверхности воды. Его погубили свои же слишком сильные машины.

Во время продолжительной ночной погони он вышел из линии и прошел между «Сусквеганной» и «Канзас-Сити». Те, однако, заметили его и тотчас же повернули назад. Приблизившись, они сигнализировали другим судам – «Теодору Рузвельту» и «Маленькому Монитору».

Когда рассвело, германское судно увидело, что оно окружено. Через каких-нибудь пять минут с востока показался «Герман» и тотчас же, вслед за ним, с запада – «Князь Бисмарк».

Американцы отступили, но в этот короткий промежуток времени они успели разнести стального «Барбароссу» в пух и прах: на нем они выместили всю злобу из-за своего отступления накануне.

Теперь корабль представлял собой фантастический, искривленный металлический каркас, плавающий в море. Трудно было различить отдельные части судна, можно было только догадываться, где что находилось раньше.

– Вот! – шептал Курт, взяв бинокль, переданный ему Бертом. – Там были Альбрехт, славный Альбрехт, и старый Циммерман, и фон Розен!

И долго после того, как «Барбаросса» исчез в сгущавшихся сумерках, Курт оставался на галерее, продолжая смотреть в бинокль, а когда вернулся в каюту, то был молчалив и задумчив.

– Это страшная игра, Смоллуэйс, – сказал он наконец. – Да, война – страшная игра! Она представляется в ином свете после того, как увидишь ее вблизи! Много людей строило этот корабль, много людей было на его борту, и немало таких, которые не каждый день встречаются! Альбрехт – там был один офицер, которого звали Альбрехт, – играл на цитре и импровизировал. Хотел бы я знать, что с ним произошло! Мы были большие друзья, как это у нас, немцев, бывает…

Смоллуэйс проснулся ночью, в темноте. В каюте был сквозняк. Курт говорил сам с собой по-немецки, стоя у открытого окна и выглядывая наружу. Холодный прозрачный полусвет проникал в каюту, сгущая тени по углам и предвещая скорое появление зари на облачных высотах.

– Что за шум? – спросил Берт.

– Стреляют! – сказал Курт. – Разве вы не слышите?

Действительно, в ночной тишине ясно слышался повторный гул пушечных выстрелов. Раз, два – пауза, и затем три выстрела, быстро следующие один за другим…

– Черт возьми! Пушки! – вскричал Берт и тотчас же очутился возле Курта.

Воздушный корабль плыл высоко; море внизу было скрыто тонкой пеленой облаков. Ветер прекратился, и Берт, устремив взор по направлению, указанному Куртом, заметил, как сквозь бесцветную завесу облаков мелькнуло красное пламя, затем, через некоторое время, – еще вспышка. Это пламя не сопровождалось в первый момент звуком, и лишь спустя несколько секунд раздался отдельный раскат. Курт что-то быстро заговорил по-немецки.