Грааль Арельский – Последний человек: мировая классика постапокалиптики (страница 49)

Закончив свою речь, граф уставился в лицо Берта. Берт старался подавить свое волнение и сохранить спокойствие и хладнокровие. Теперь наступил момент осуществления той схемы, которую он обдумывал ночью.

Винтерфельд с удвоенным вниманием рассматривал воротник Берта и лишь один раз мимоходом взглянул на сандалии – и опять на Берта.

– Надо подумать, – сказал Берт, чувствуя себя неловко под упорным взглядом графа. Наконец, собравшись с духом, он проговорил решительно: – Видите ли, у меня в руках секрет. Не так ли?

– Да.

– Но, отдавая его вам, я не хочу, чтобы упоминалось имя Беттериджа.

– Из деликатности?

– Вы угадали. Вы покупаете секрет, я продаю его вам, и все…

Берт чувствовал, что робеет под упорным взглядом графа, не спускавшего с него глаз.

– Вы хотите это сделать анонимно? Не так ли?

– Да, – подтвердил Берт, все более и более смущаясь. – Я назовусь другим именем, ну, скажем, Смоллуэйсом… Баронского титула мне не нужно. Я раздумал… Деньги, сто тысяч фунтов, я прошу распределить следующим образом: тридцать тысяч должны быть внесены в отделение Лондонского банка в Бен-Хилле, в Кенте, и выплачены мне непосредственно за передачу чертежей; двадцать тысяч должны быть положены в Английский банк, а остальные разделены пополам между каким-нибудь хорошим французским банком и Германским национальным банком. Но я не хочу, чтобы они были внесены на имя Беттериджа. Я предлагаю положить их на имя Альберта Питера Смоллуэйса. Это мой псевдоним. Это одно условие…

– Далее! – сказал секретарь.

– Затем другое условие: вы не делаете никаких расследований относительно документов. Я имею в виду то, что делают английские джентльмены, когда продают или предоставляют вам выгружать товар. Вам нет надобности знать, откуда я взял этот товар! Я нахожусь здесь, отдаю вам свой товар – и дело кончено. Видите ли, могут оказаться люди, которые будут иметь дерзость говорить, что это не мое изобретение. Ну, вы знаете, что это не так. Хорошо! Но я не хочу никаких расспросов. Я хочу, чтобы была заключена окончательная сделка, просто и верно, и больше ничего. Понимаете?

В ответ на его слова последовало глубокое молчание. Винтерфельд вздохнул, откинулся на спинку стула и, достав зубочистку, принялся задумчиво ковырять в зубах.

– Какое имя вы назвали? – спросил он наконец, закончив свое занятие. – Я должен записать его…

– Альберт Питер Смоллуэйс, – робко проговорил Берт.

Секретарь довольно долго записывал его, испытывая некоторое затруднение вследствие различного произношения букв английского и немецкого алфавита. Наконец он справился с этими трудностями, и тогда, снова откинувшись на спинку стула, взглянул в упор на Берта и сказал:

– А теперь, мистер Шмолльвэйс, расскажите мне, как вы завладели воздушным шаром мистера Путтерайджа…

Когда наконец граф фон Винтерфельд ушел, он оставил Берта в самом подавленном настроении. Берт поведал ему всю свою историю.

Он, как говорится, начисто исповедовался во всем. Он должен был рассказать все подробности, объяснить свой костюм, сандалии, свою затею – все! Секретарь, по-видимому, очень заинтересовался его рассказом, и вопрос о чертежах был на время оставлен в стороне.

Винтерфельд пустился даже в различные предположения относительно прежних путешественников на этом воздушном шаре.

– Полагаю, что эта леди не была «действительно» леди. Впрочем, это не наше дело. Это очень интересная и запавная история, – улыбнулся он. – Но я боюсь, что принц пудет недоволен. Он действовал со своей обычной решительностью. Он всегда действует с изумительной решительностью… Точно Наполеон! Как только ему донесли, что вы опустились в лагере Дорнгофа, он немедленно сказал: «Принесите его сюда, принесите его сюда! Это моя звезда!» Вы понимаете? Он пудет разочарован. Он ожидал, что вы – герр Путтерайдж, а вы – не герр Путтерайдж. Вы попробовали выдать себя за него, но неудачно. Его зуждения о людях всегда пывают очень верны и справедливы, и для людей пудет лучше, если они пудут зообразовываться с этими зуждениями. Озопенно теперь… В озопенности теперь…

Он снова приложил пальцы к губам и заговорил почти конфиденциальным тоном:

– Пудет неловко. Я пробовал внушить зомнения принцу, но меня опровергли. Принц и слушать не хотел. На этой вызоте он всегда пывает в возпужденном зостоянии. Пыть может, он подумает, что его «звезда» подшутила над ним… или подумает, что я ломаю дурака…

Он наморщил лоб, и углы его рта опустились.

– Но чертежи-то у меня, – заметил Берт.

– Это верно. Да. Но, видите ли, принц пыл заинтересован Путтерайджем преимущественно с романтической стороны. Герр Путтерайдж представлялся ему зовсем иным… Ах, он воопражал сепе его гораздо значительнее… Поюсь, что вы также не в зостоянии пыли бы удовлетворить его и в другом отношении – не могли бы управлять машинным отделом нашего воздушного парка, как он этого желал бы… Он рассчитывал… Затем, тут играет роль и престиж Путтерайджа… Хорошо! Мы посмотрим, что можно пудет сделать. Давайте чертежи!

Секретарь протянул руку. Сильная дрожь охватила Берта. Никогда, до конца своей жизни, он не мог с точностью сказать, заплакал ли он в самом деле в этот момент. Но в голосе его, несомненно, слышались слезы, когда он проговорил:

– Что ж, я ничего даже не получу за них?

Секретарь посмотрел на него добродушно и сказал:

– Вы ничего не заслуживаете.

– Но я мог бы разорвать их.

– Они вам не принадлежат.

– Но ведь они и не ваши…

– Нет надобности платить что-нибудь.

Берт, видимо, был готов на отчаянный поступок. Он крепко вцепился руками в пальто и воскликнул:

– Ну, так вы не получите их! К черту!

– Успокойтесь, – сказал ему секретарь, – выслушайте меня. Вы получите пятьсот фунтов. Я опещаю вам это. Я сделаю это для вас, но это все, что я могу сделать. Возьмите их от меня. Напишите название банка… Так! Я говорю вам, что с принцем шутки плохи! Не думаю, что ваша наружность удовлетворила его вчера вечером. Он хотел иметь Путтерайджа, а вы обманули его. Принц – я зовершенно не понимаю причины – находится теперь в странном зостоянии. Пыть может, так повлияло на него волнение при подъеме и этот великий полет в воздухе. Я зовсем не могу ручаться за него. Но если все пойдет хорошо, – я уж позабочусь об этом! – то вы получите пятьсот фунтов. Зогласны? Тогда давайте мне чертежи…

– Старый мошенник! – воскликнул Берт, когда дверь захлопнулась. – Черт побери! Этакий негодяй!

Берт уселся на стул и некоторое время сидел молча, не двигаясь.

– Хорошую бы штуку я преподнес ему, если б изорвал чертежи! – сказал он наконец, потирая пальцем переносицу. – Да! Я проиграл игру! Дернуло меня заговорить об анонимности… Ай! Ай! Поторопился, брат Берт! Чересчур стремительно! Ах, я просто готов убить себя! Такого свалял дурака!.. Впрочем, я бы все равно не смог провести это дело… и, в конце концов, пожалуй, не так уж плохо… – прибавил он. – Все-таки – пятьсот фунтов… Как-никак, ведь это не мой секрет… Пятьсот фунтов! Хотел бы я знать, сколько стоит обратный билет из Америки домой.

Вечером того же дня жалкий и дрожащий Берт Смоллуэйс предстал перед принцем Карлом-Альбертом.

Разбирательство дела происходило на немецком языке. Принц находился в своей каюте, в самом конце воздушного корабля. Каюта выглядела чудесно: стены были увешаны красивыми циновками; во всю стену простиралось окно, из которого можно было смотреть вперед. Принц сидел за складным столом, покрытым зеленым сукном. Рядом сидели Винтерфельд и еще два офицера. Перед ними лежали карты Америки, портфель, письма Беттериджа и еще какие-то бумаги. Берту не было предложено сесть, и он стоял во время допроса. Винтерфельд рассказал его историю, но Берт понял только слова: Путтерайдж и воздушный шар. Лицо принца все время сохраняло суровое, зловещее выражение. Другие офицеры осторожно наблюдали за ним, временами поглядывая на Берта. В их взорах, когда они смотрели на принца, выражалось и любопытство, и вместе с тем затаенная боязнь. Вдруг принцу, очевидно, пришла в голову какая-то мысль, и он принялся подробно рассматривать чертежи. Потом поднял голову и отрывисто спросил Берта по-английски:

– Вы видели когда-нибудь, как эта штука летает?

Берт встрепенулся.

– Да, Ваше Королевское Высочество, я видел это в Бен-Хилле, – сказал он.

Фон Винтерфельд что-то объяснил принцу.

– Как быстро «это» двигается? – спросил принц.

– Не могу сказать, Ваше Королевское Высочество. Но газеты, «Ежедневный курьер», например, писали, что со скоростью сто тридцать километров в час.

Они заговорили между собой по-немецки, потом принц снова обратился к Берту:

– Может «это» висеть в воздухе?

– Может повернуться в воздухе, словно оса, Ваше Королевское Высочество…

– Много лучше, не правда ли? – заметил принц Винтерфельду, и оба заговорили опять по-немецки.

Разбор чертежей кончился, офицеры взглянули на Берта. Один из них позвонил в колокольчик, пришел дежурный и унес портфель. После этого началось разбирательство дела Берта. Принц, по-видимому, был склонен поступить с ним очень строго. Но Винтерфельд возражал ему. Очевидно, он приводил какие-то теологические соображения в пользу Берта, так как Берт несколько раз расслышал слово «gott» [Gott (нем.) – бог]. Наконец было принято окончательное решение, и Винтерфельду, видимо, было поручено объявить об этом Берту.