Говард Лавкрафт – Собрание сочинений. Логово белого червя (страница 64)
Сбитая с толку, взбешенная тварь нырнула и отплыла подальше от того места. Но передышка длилась недолго. Вибрации еще больше усилились. Темноту затопили реки света, прорезываемые яркими вспышками.
Впервые за все время своей бесконечной жизни тварь испытала новое для себя чувство — что-то сродни страху. Свет нельзя было схватить, сжать и поглотить. Это был чужой враг, от которого ужасное чудовище могло защититься, лишь спасаясь бегством и прячась.
И сейчас, когда привычный ей мир тьмы рушился под напором внезапных потоков света, чудовище инстинктивно искало убежище в бездонной сумрачной колыбели, из которой оно появилось.
Тварь стремглав понеслась через трясину к океану.
Патрульные, расставленные вдоль отмели, услышали с болота сигнал тревоги и ружейные выстрелы и приготовились встретить жестокого убийцу. Шум и крики быстро приближались.
В резком свете прожекторов угрюмая топкая отмель была как на ладони. На берег набегали волны и заплескивали на песок белые пенные гребешки. Темные волны маслянисто поблескивали и переливались.
Крики со стороны болота стали слышней. С ружьями наготове, люди замерли в напряженном ожидании. И вдруг на вытянутой вдоль океана мрачной низине, заваленной полусгнившими остатками водорослей и всем тем, что выбрасывают на берег волны, появилось кошмарное существо, при виде которого люди буквально остолбенели от ужаса.
Сквозь колючие заросли к океану прорывалось черное, студнеобразное, бесформенное существо, не похожее ни на одного земного обитателя.
Воплощение глубокой черноты, тварь ежесекундно меняла свои очертания — то она словно трепещущий на ветру гигантский колпак, то черная тягучая масса живой слизи, которая сворачивалась и с невероятной скоростью скользила вперед.
Часть патрульных продолжала стоять в оцепенении, не в силах нажать на курок. Другие, преодолев страх, открыли стрельбу. Пули вонзались в черное чудовище, но оно не останавливаясь мчалось по сырой низине.
Когда жуткая тварь приблизилась к песчаным дюнам на открытой отмели, из зарослей выбежали патрульные, вспугнувшие ее на болоте.
Один из них остановился и громко закричал патрульным на отмели:
— Она бежит к водё! Бога ради, не дайте ей уйти!
Те усилили стрельбу, с ужасом сознавая, что пули ничуть не вредят ей. К тому времени тварь прорвалась сквозь последнюю преграду из рогоза и шлепнулась на песок.
Словно в страшном сне, патрульные наблюдали, как мерзкая тварь распласталась по песку и заскользила к морю.
В последнюю минуту когда людям казалось, что они упустили страшное существо, они вспомнили о колючей проволоке, которую натянули только по настоянию начальника полиции.
Превозмогая страх, люди стали приближаться к тому месту в дюнах, где черная тварь должна была врезаться в проволочный барьер.
Впереди кто-то радостно вскрикнул:
— Она в ловушке! Повисла на проволоке!
Свет прожекторов переместился на барьер. Злобная тварь действительно была там. Она висела на колючей проволоке прямо напротив неровной кромки прибоя. И похоже, безнадежно застряла — тварь отчаянно извивалась и билась на ней, точно омерзительная гигантская медуза в рыбацкой сети.
Уверенные в победе, патрульные устремились к барьеру. Неожиданно патрульный, бежавший впереди, дико закричал:
— Она выдавливается наружу! Она сейчас сбежит!
В сиянии прожекторов люди с испугом заметили, что жуткая тварь прямо на их глазах просачиваётся сквозь проволочное заграждение, словно была обычной лужицей жидкой грязи.
В нескольких ярдах от зловещего существа отмель покато уходила под воду, а еще дальше грозно катились пенистые волны.
Все ахнули в немом ужасе, когда чудовище последним рывком высвободилось из проволочной сетки. Некоторое время оно судорожно подергивалось, словно часть его плоти зацепилась за колючки.
Тварь вот-вот была готова ринуться по влажному песку в черные воды океана, когда один из патрульных сорвался вдруг с места. Добежав до барьера, он опустился на колени и прицелился из огнемета в убегающее страшное существо.
Секундой позже из ствола вырвалась мощная струя пламени и ударила по твари. По ту сторону проволоки распустился дымный кроваво-красный цветок.
Вверх взметнулся черный столб маслянистого дыма. Над отмелью навис тяжелый смрад. Патрульные увидели, как охваченное пламенем чудовище старается отползти от барьера. Но солдат с огнеметом продолжал стрелять по нему без всякого сожаления.
Послышалось омерзительное бульканье и шипение. В ночное небо поднимались клубы густого, жирного дыма. Тошнотворная вонь была невыносимой.
Когда солдат прекратил наконец стрелять, за барьером никого не было, только светилась раскаленная добела проволока, а на песке расплывалось большое черное пятно.
Черная мантия не зря так ненавидела свет. Ведь его источником является огонь — ее последний неведомый враг, которого не могла одолеть даже она, воплощение мрака и ужаса.
Г.Ф.Лавкрафт
Показания Рэндольфа Картера
Повторяю вам, господа, — ваши расспросы бесплодны. Можете держать меня в заключении, коли желаете; можете отправить меня в тюрьму или казнить, ежели для поддержания иллюзии, кою вы именуете правосудием, необходима человеческая жертва; но я ничего не расскажу вам сверх уже открытого мною. Все, что помню, я поведал вам с полной откровенностью, ничего не скрыв и не исказив. Если же что-то и осталось неясным, тому виной темное облако, окутывающее мой рассудок, — оно и смутная природа ужасов, навлекших его на меня.
Снова заявляю: мне неизвестно, что сталось с Харлеем Уорреном, хотя полагаю —. скорее надеюсь, — что его судьбою стал вечный покой, если таковая благодать вообще доступна человеку. Правда, что в течение пяти лет я был ближайшим его другом и отчасти делил с ним ужасающие экскурсы в неведомое. Хотя воспоминания мои неверны и расплывчаты, не стану также отрицать, что ваш свидетель и впрямь мог видать нас, как он заявил, за полчаса до полуночи в тот злосчастный вечер на Гейнсвилльской развилке, идущими в сторону Большой кипарисовой топи.
Что мы несли с собою электрические фонари, лопаты и моток некой проволоки, я готов даже подтвердить, ибо все эти предметы нашли свою роль в единственной ужасающей сцене, что отчетливо запечатлелась в моем потрясенном рассудке. Однако о последовавших событиях, равно как и о том, почему следующим утром меня в бессознательном состоянии нашли одного на краю топи, — я настаиваю! — мне неизвестно ничего, кроме тех фактов, что я уже пересказывал вам многократно. Вы утверждаете, что ни в пределах, ни в окрестностях топи нет места, способного послужить фоном этой пугающей сцены. Я могу ответить только, что знаю лишь то, что видел. Возможно, то был лишь кошмар наяву — на это я истово надеюсь, — но от тех часов, что мы провели вдали от людских взоров, моя память не сохранила ничего иного. Почему же не вернулся Харлей Уоррен, поведать может лишь он сам, или его дух, — или безымянное нечто, которое я не в силах описать.
Как я говорил уже, с безумными исследованиями Харлея Уоррена я был хорошо знаком и до некоторой степени принимал в них участие. Из его обширной библиотеки редких и курьезных книг на запретные темы я прочел все, что написаны были на знакомых мне наречиях; однако они составляли лишь малую часть в сравнении с теми, что писались на загадочных языках. Большая часть, полагаю, была на арабском; но погибельная дьявольская книжечка — та, которую Уоррен в своем кармане унес в могилу, — начертана была прежде невиданными мною знаками. Значения их Уоррен никогда мне не объяснял. Что же до природы наших исследований, повторить ли снова, что память ныне отказывает мне? Это кажется мне знаком милосердия Господня, ибо то были гнуснейшие дела, кои скорее завораживали меня своею гнусностью, чем порождали искреннюю склонность. Уоррен постоянно подчинял меня своей воле, и подчас я опасался его. Помню, как содрогнулся я от его гримасы в тот злосчастный вечер, когда он безостановочно пересказывал мне свои взгляды на тот счет, почему некоторые трупы не разлагаются, но тысячелетиями остаются нетленными в своих гробницах. Однако теперь я не боюсь его, ибо подозреваю, что он уже познал ужас превыше моего разумения. Ныне я боюсь за него.
И опять скажу: неведомо мне, зачем мы вышли из дома в тот вечер.
Без сомнения, причина тому лежала в уорреновой книжечке — той древней нечитаемой книжечке, что прислали ему месяц назад из Индии — но Богом клянусь, что цель нашего пути мною забыта. Свидетель ваш утверждает, что видел нас в половине двенадцатого ночи на Гейнсвилльской развилке бредущими в направлении Большой кипарисовой топи. Вероятно, так оно и было; но память моя не сохранила этого. В душе моей клеймом горит одна лишь картина, и час ее был далеко за полночь, ибо тонкий месяц высоко стоял в мутном небе.
Сценою служило древнее кладбище, столь древнее, что бессчетные следы ушедших столетий вгоняли меня в дрожь. Глубокая, сырая лощина давно заросла травою, мхом и странным ползучим бурьяном; в воздухе стоял слабый запах, который буйное воображение мое немедленно связало с гниющим камнем. Со всех сторон окружали нас признаки упадка и забвения, и упорно мнилось мне, что мы с Уорреном — первые живые существа, нарушившие вековую мертвую тишину. Над краем лощины бледный лунный серп проглядывал сквозь тошнотворные испарения, сочившиеся будто бы из подземных гробниц, и в его неверных лучах видел я омерзительные груды древних надгробий, памятников, кенотафов и склепов — все изломанное, покрытое мхом и пятнами влаги, полускрытое роскошным саваном гнусной поросли.