Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 139)

Несколько минут Бейнбридж говорил о замечательной способности природы осуществлять свои замыслы – силу, осуществляющую оные, он назвал целеустремленностью в природе; и он высказал мнение, что развитие всей материи в высшие формы являлось так называемым бессознательным стремлением, и пояснил, что в выражении «бессознательное стремление» нет никакого парадокса, ибо даже человек, каждый отдельный человек, постоянно совершает тысячи действий, обусловленных бессознательным намерением или стремлением – например, автоматически заводит хронометр, ни в малейшей степени не напрягая волю и не запоминая свои действия. Бессознательная движущая сила, сказал он, присуща не только животным, но и растениям; на самом деле она существует, хотя в крайне слабо выраженной форме, во всей материи, ибо энергия является свойством всех молекул и даже атомов. Однако доктор Бейнбридж не пытался выдать свои суждения за оригинальные.

– В моем понимании, – сказал он, – идея бессмертия человека настолько очевидна, что я бы премного удивлялся умным людям, ставящим под сомнение этот факт, когда бы точно не знал причин их сомнений или неверия. Как и все остальное, чему учил Христос, наше бессмертие есть непреложный факт; и мы будем снова жить не через биллион лет, в новых условиях, а, как сказал Он, «завтра». И я полагаю, что жить мы будем не в абсурдно материальном мире, но и не в таком непостижимом мире, законы которого могли бы понять только логики или профессиональные физики, когда бы получили надлежащие разъяснения. Условия следующей жизни – как и всё, что Бог дал нам в земной жизни, – окажутся чрезвычайно простыми. Образованные люди – почти все высокообразованные люди и, в частности, образованные теологи – напоминают мне каракатиц в своих попытках рассуждать на данную тему. Всё в окружающем мире представляется им совершенно ясным и очевидным до тех пор, покуда они собственными усилиями не замутняют свое и чужое видение. Но если каракатица выплывает из замутненной ею же самой зоны, то теолог в ней остается и сражается с темнотой с помощью логики – самым непригодным для сей цели оружием. Нельзя управлять кораблем эмоций посредством руля интеллекта. Что-то, убеждающее меня много сильнее разума, говорит мне, что наши тела недолго пролежат в своих могилах, прежде чем мы восстанем к новой жизни; и у меня такое ощущение, что хотя со смертью тела наше сознание померкнет на время, забытье продлится недолго. Мне думается, что почти сразу после смерти тайна индивидуального сознания вновь вступит в свои права. Усовершенствованное в процессе земной жизни – как совершенствуются молекулярные структуры неорганической материи при прохождении через органическую жизнь, – сознание, пребывающее в молекулах вашего умершего тела, не будет подобно сознанию, пребывающему в молекулах минералов или растительных организмов, ибо это будет ваше сознание – ваше сознание, сотворенное Богом и развитое Его волей: очнувшееся после многовекового сна в минеральном царстве, пробудившееся к более деятельному существованию в растительном мире; наделенное первыми признаками сознательной памяти в низших животных; обретшее способность к более напряженному нравственному и интеллектуальному существованию в вашем последнем теле; и наконец подготовленное к новому таинству бытия (мы не знаем, какому именно) в ином мире – который, наверное, является следующей ступенью к тому, что можно условно назвать «четвертым измерением» сознания. О, нет, ничто не мешает нам твердо знать, что мы продолжим свой путь и вечно будем совершать восхождение к иным, высочайшим планам бытия. Природа дает нам возможность на каждом уровне нашего существования прозреть следующий, если только мы сами не замутняем свое видение.

Мгновение спустя Бейнбридж оживленно, почти восторженно заговорил о живописных пейзажах в окрестностях Хили-ли.

– Вообразите, – сказал он, – какой изумительно живописный вид обретала местность в свете огромного огненного озера, занимающего площадь в почти две сотни квадратных миль, – огромного озера белой кипящей лавы, ярко озаряющего длинную антарктическую ночь. Представьте горы высотой в шесть миль и пик под названием Гора Олимп, который возносится на десять тысяч футов даже над этой могучей грядой. Попытайтесь представить глубокие долины, узкие ущелья, нависающие над ними скалы, огнедышащие жерла вулканов, подобные гигантским сигнальным кострам, повсюду зажженным на горных вершинах. Не правда ли, вы словно воочию видите все это? Разве не можем мы кистью воображения нарисовать перед нашим мысленным взором множество причудливых, фантастических картин? Вот мы видим высоко на горном склоне колоссальное скопление кристаллической соли – многие миллионы тонн, – выброшенной одним-единственным подземным толчком на высоту тридцати тысяч футов над уровнем моря, чтобы покоиться и сверкать здесь, точно драгоценный камень на груди древнего бога гор, Олимпа. А еще выше, на самой вершине (ибо даже здесь, в непосредственной близости от пыщущего жаром огромного кратера, поднимающиеся от моря испарения быстро конденсируются и превращаются в лед на самых высоких пиках) мы видим жемчужной белизны снега и льды, подобные серебристым локонам, спадающим на божественное чело. Да, и мы даже…

Полагаю, дорогой читатель, мне не избежать ваших упреков. Когда Бейнбридж приближался к заключительной (по всем признакам) части своего выступления, я сидел лицом к Артуру, и по болезненному возбуждению сего самородка понял, что близится катастрофа. Те, кто говорят, что «ожидания никогда не оправдываются», вводят нас в заблуждение – ибо чаще всего ожидания как раз оправдываются. Негодный малый не смотрел, просто не желал смотреть на меня, а я, разумеется не мог прервать поток красноречия, изливавшийся с уст Бейнбриджа. Что я мог поделать? Даже сегодня, по прошествии многих лет, я не представляю, что я мог поделать в такой ситуации. Слова «снега и льды» стали последней каплей, переполнившей чашу, и когда Бейнбридж произнес слова «да, и даже мы…», Артур, сей ничтожный слуга, которому я столь необдуманно поверил, вскочил с кресла, с блестящими от возбуждении глазами, и размахивая руками, заорал во всю глотку:

– Боже милостивый! Как подумаешь об этих льдах, об этой соли, об этом климате! Если бы еще иметь стадо гигантских коров да пастбище на склоне старого Олимпа – где бы оказались все прочие мороженщики? Бесплатный лед, бесплатные сливки, бесплатный корм для скота – и всего хоть завались! Да в такой жаркой дыре человек стал бы «королем мороженого» в два счета. Прям глаза на лоб лезут, как подумаешь! Вы сами просто захлебываетесь от восторга, док. Коли вы меня любите, пожалуйста, не продолжайте в том же духе, покуда я не успокоюсь малость!

Я не мог остановить Артура. Мой суровый взгляд не возымел на него никакого действия, а к концу пылкой речи я даже выразил свое возмущение вслух. Но бесполезно. Артур говорил очень быстро и очень громко, и ни одно слово не ускользнуло от слуха Бейнбриджа. У Бейнбриджа было превосходное чувство юмора, но как многие остроумные люди, он не находил удовольствия в шутках по своему адресу. Любое легкомысленное замечание, так или иначе связанное с Хили-ли, звучало для него оскорбительно. Он с самого начала отнесся к рассказам Петерса и даже к самому старому моряку крайне серьезно. Незначительные забавные эпизоды в доме старого моряка, вызывавшие у меня улыбку, ни на долю секунды не заставили Бейнбриджа изменить сосредоточенное и серьезное выражение лица, приличествующее человеку, который собирает факты чрезвычайно важности. Я уверен, что он плохо воспринял бы малейшее проявление неуместной веселости по поводу Хили-ли даже с моей стороны. Но со стороны коридорного! Чтобы превратить Олимп в пастбище для гигантских коров! Чтобы использовать чудесные льды и россыпи соли для производства мороженого!

Я просто сидел молча и бранил себя. Как говорится, сделанного не поправишь. Доктор Бейнбридж посмотрел на меня с видом оскорбленным, но смиренным, словно говоря: «Вы знаете: это ваших рук дело. Вы позволили этому существу упиваться божественным нектаром изысканной литературы – и вот вам закономерный результат». Взяв шляпу, он скорее горестно, нежели сердито попрощался, тихо вышел за дверь, прошагал по коридору, спустился по лестнице и покинул гостиницу. Минуту спустя я сказал:

– Ну, молодой человек, вероятно, вы сами видите, что вы наделали. Вполне возможно, мы больше ничего не услышим про Лиламу, Пима, Апилуса и всех прочих. Мне не терпится узнать, что сталось дальше с беднягой Апилусом, и я намерен выяснить это, даже если мне придется ехать к Петерсу за сведениями. – Затем, увидев искреннее раскаяние малого и подумав о том, что едва ли он понимает, почему Бейнбридж обиделся, когда никто не хотел его обидеть, я мысленно обвинил во всем себя самого и добавил: – Впрочем, ладно, ничего страшного. Вероятно, доктор Бейнбридж придет завтра и, несомненно, забудет или, по крайней мере, не станет вспоминать о досадном происшествии. Но после всего случившегося, Артур, ты можешь приходить ко мне каждое утро, и за утренним туалетом я буду рассказывать тебе все, что узнал от доктора накануне вечером. А теперь доброй ночи – и вот тебе доллар на расходы, связанные с открытием мороженицы.