Говард Лавкрафт – Миры Артура Гордона Пима (страница 118)

– Джентльмены, – продолжал он, – я знаю, о чем говорю. Да, действительно, я никогда прежде не связывал Петерса с упомянутым сочинением. В моих книжных шкафах книги стоят в два ряда. Тысячи томов перенесены на чердак, чтобы освободить место для новых книг – у меня никогда не возникает необходимости перечитывать книгу по второму разу. Конечно же у меня есть сочинения По, и в сафьяном переплете к тому же… величайший гений, посланный человечеству неоскудевающей щедрой рукой нашего Создателя. Мне никогда не доводилось читать названное вами великое творение сего могучего светлого ума – однако, я помню «Повесть о snorting thing» и «Литературную жизнь Какваса Тама». Но я уверен – уверен столь же твердо, как в безошибочности всякого веления Высшей Силы, – что Петер живет в десяти милях отсюда и в настоящий момент очень тяжело болеет – на самом деле, готовится отправиться в далекий край, откуда едва ли вернется. В «неведомую страну, из пределов которой не возвращаются путники». Сверхчеловеческими усилиями я поддерживал в Петерсе жизнь много долее срока, назначенного для него Создателем – а именно, три дюжины и десять лет; но мои возможности и возможности науки ограниченны, и начало конца уже близко.

К этому моменту доктор Каслтон расхаживал взад-вперед по комнате, изредка останавливаясь перед висящей на стене гравюрой, беря и кладя на место книги, с интересом рассматривая все вокруг. Складывалось впечатление, будто он вполне удовлетворил свое любопытство, побудившее его «заскочить» ко мне, и скоро уйдет. Уже через минуту после своих последних слов он, похоже, напрочь забыл о Дирке Петерсе. Меня глубоко захватила мысль, что Дирк Петер может находиться в пределах досягаемости, а коли так, вполне вероятно, нам удастся узнать у него, достигли ли они с Пимом Южного полюса, и если да, то что они там обнаружили. Представлялось совершенно очевидным, что ум доктора Бейнбриджа всецело поглощен тем же предметом. Мне не терпелось узнать, что он думает о заявлении доктора Каслтона, ибо чем дольше я размышлял над услышанным, тем сильнее склонялся к предположению, что доктор Каслтон не ошибается. Но Каслтон уже явно думать не думал о Дирке Петерсе, ибо до меня, погруженного в раздумья, доносились напыщенные речи следующего содержания:

– Да, сэр, Англия – могучая держава. Британский военно-морской флот, сэр, может вытеснить – и попомните мои слова, вытеснит! – Францию, Россию, Пруссию, Австрию и Италию из океана подобно тому, как аку… кашало… нет, огромная и прожорливая рыба-меч в своем стремительном натиске, с абсолютной неизбежностью и ураганной силой сметает целую стаю трусливой скумбрии или трески со своего пути, предначертанного Предвечным Творцом.

Сии пророчества Каслтона служили изящным комплиментом родной стране приезжего человека и, за отсутствием здесь других иностранцев, не задевали ничьих чувств. Ни прежде, ни впоследствии я не слышал, чтобы в свободном потоке его красноречия возникали заминки, как в данном случае, – каковое редкое обстоятельство уже само по себе достойно упоминания. Вскоре, несмотря на наши протесты, доктор Каслтон выбежал за дверь, и тогда мы с Бейнбриджем обсудили удивительные возможности, которые открывались перед нами в случае, если Дирк Петерс действительно обитал поблизости. Мы пришли к выводу, что сообщение Каслтона имеет чрезвычайно важное значение, и договорились о порядке наших дальнейших действий. Остаток вечера мы провели за беседой, весьма приятной для меня и явно доставившей удовольствие доктору Бейнбриджу, и расстались уже за полночь.

На следующее утро я заглянул к доктору Каслтону, и он, по обыкновению любезный и услужливый, не просто позволил мне навестить своего пациента, Петерса, но и предложил подождать до завтра, ибо знал, что Петерс в течение дня пришлет за ним (и вообще может прислать с часу на час) – а как только вызов поступит, он известит меня, и мы вместе отправимся к старому моряку, который, по словам доктора, живет в двухкомнатном бревенчатом домишке совсем один.

Глава четвертая

Приглашение доктора Каслтона присоединиться к нему пришло раньше, чем я ожидал: вскоре после полудня того же дня, когда он пообещал взять меня с собой к Дирку Петерсу, я получил записку, в которой говорилось, что, если мне удобно, в два часа он будет ждать меня у гостиницы, готовый отправиться к старому моряку.

За несколько минут до назначенного времени я уже стоял у главного входа «Лумис Хаус», и ровно в два доктор Каслтон подкатил в легкой четырехколесной коляске с откидным верхом, запряженной парой лошадей. Он пододвинулся, освобождая мне место по левую руку, и мы тронулись в путь.

Мы проехали целую милю по главной улице в западном направлении, прежде чем покинули пределы города. Затем мы выехали на укатанную грунтовую дорогу, и великолепная пара резвых черных лошадок пустилась крупной рысью. Доктор Каслтон сказал, что мы достигнем места назначения – находившегося в десяти с лишним милях от города, – через сорок минут, и так оно и вышло. По грунтовой дороге мы двигались со скоростью около двадцати миль в час, но, покрыв три или четыре мили, свернули на узкую дорожку, которая вскоре начала петлять по холмистой местности, но, даже здесь доктор снижал скорость до десяти-двенадцати миль в час лишь на самых неровных участках.

Когда мы вот так, с ветерком, катили в легкой коляске по извилистой дороге среди могучих дубов и кленов, набирая скорость на крутых спусках длиной пятьдесят-шестьдесят футов, замедляя движение на подъемах и порой гулко грохоча по ветхим дощатым мосткам, доктор заметил, что Петерс безнадежен и умрет в ближайшие дни, если не часы. «Старый Петерс, – сказал он, – последние два-три года практически не имел средств к существованию. Одному Богу ведомо, на что он жил после того, как утратил способность работать. Даже его крохотная ферма заложена». Я выразил доктору удивление тем обстоятельством, что он готов проехать в общей сложности двадцать с лишним миль, дабы нанести визит одинокому старику, болезнь которого считает неизлечимой и от которого не может ожидать гонорара. Я выслушивал суждения Каслтона с неизменным любопытством. Многие его представления о жизни отличались таким своеобразием; его воображение, неизменно живое, зачастую порождало фантазии столь причудливые; его умонастроение менялось так быстро и резко, а чувства, зачастую самые приземленные, порой вдруг обретали столь возвышенный характер, что он наверняка вызвал бы у меня интерес даже в обстоятельствах менее обыденных и скучных, нежели обстоятельства моего пребывания в Беллву до настоящего времени. Когда я выразил легкое удивление тем, что он тратит столько времени и сил без всякой денежной выгоды, доктор Каслтон ответил:

– Дорогой сэр, вы путешественник. Вы плавали по морям и пересекли огромный океан, вы переваливали через высокие горные хребты и жарились под тропическим солнцем в песчаных пустынях. Для вас наши Скалистые горы что кротовые кочки, а наши великие озера что пруды. Вы не малое дитя, боящееся темноты. Здесь доказательств не требуется. И все же, сэр, давайте напряжем воображение и представим себя на месте Колумба, в третий день августа 1492 года. Нам предстоит оставить позади Известное и отправиться на поиски Неведомого – впервые пересечь бескрайнее водное пространство, которое на протяжении бесчисленных веков простиралось перед пытливым взором Европы и не поддавалось исследованию. Мы не покидаем сей мир… мы не одиноки. И все же разве не отрадно, что наши друзья пришли на берег попрощаться с нами? Сочувствие добрых, напутствия смелых – разве они не утешают и не ободряют нас в любых обстоятельствах? Бедняга Петерс, к чьему убогому жилищу мы сейчас приближаемся, одинок… и он готовится отправиться в свой последний путь в одиночестве. Край, в который он отправится не сегодня – завтра, не просто неведом, но и непостижим для нас в нынешнем нашем состоянии. Вот зачем, сэр, нужны ученые люди. Даже самый практический человек, когда наступает срок отправляться в последний путь, не пренебрегает сочувствием и добротой близких и обнадеживающими словами благожелательных и бескорыстных. Да, вы можете сказать, что для умирающего присутствие рядом ученого мужа служит не Бог весть какой поддержкой. Ученый человек, равно как невежественный, почувствовав приближение смерти, обращается за помощью или, по крайней мере, за знанием своего будущего. Он посылает за своим врачом, который не может его обнадежить, не может сказать, сколько дней или часов ему осталось; он посылает за своим адвокатом, который не может клятвенно пообещать, что его последняя воля будет выполнена после смерти. И наконец, он посылает за служителем Господа – и что же говорит священнослужитель? Вероятно, он представляет старую, старую организацию, история которой началась много столетий назад, задолго до периода темного средневековья, на закате блистательной светлой эпохи; старую церковную иерархию, притязающую на обладание всем духовным знанием, к коему с обоснованной надеждой обращается человек. И что же говорит умирающему сей представитель и наследник многовековой духовной культуры прошлого? Он может честно сказать: «Надейтесь» – но коли он говорит нечто большее, чем просто «надейтесь», он уподобляется слепцу, объясняющему другому слепцу путь по неизведанным лабиринтам. Все это верно; но тот факт, что ученые люди однажды появились и поныне продолжают существовать и кормиться на получаемые от народа средства – в сумме превосходящие годовой доход любой страны – свидетельствует о том, что в них есть потребность, подлинная потребность. Я говорю «подлинная», поскольку «нельзя все время дурачить всех». Вот почему, мой юный друг, бедный Петерс нуждается во мне. Позже, коли у него еще останется время, он призовет к себе представителя религии, которую исповедует сам или которую исповедовали его отец или мать. Я стану возле него и положу ладонь на покрытый испариной лоб – и он исполнится надежды и не впадет в отчаяние. Кто знает, не обладают ли наши надежда и вера способностью неким странным образом связывать настоящее с будущим, привнося зерно бессмертного духа в душу, где оно цветет пышным цветом в вечности? Как говорит Байрон,