Говард Лавкрафт – Черная гончая смерти (и еще 12 жутких рассказов) (страница 20)
Через минуту в зеркале снова возникло движение. Отворилась дверь в комнату. Я оглянулся – дверь в Лазурной спальне закрыта, более того, заперта на задвижку. Но там, в зеркальной комнате, она распахнулась настежь. Вошли двое – офицер в красном мундире и девушка, закутанная в черный плащ. Она откинула капюшон, и я восхитился прекрасными чертами ее юного лица. Ее каштановые волосы разметались по плечам, щеки, мокрые в равной мере от дождя и пролитых слез побледнели, а в фиалковых глазах расплескалась печаль. Она сделала несколько нетвердых шагов, упала на стул и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Заглядевшись на красавицу, я совсем упустил из виду офицера. Тот бросился утешать девушку, обнимая ее за вздрагивающие плечи, целуя в висок, на котором билась тревожная жилка, нашептывая на ухо нежные и ободряющие слова, – все это время он находился спиной ко мне и я видел лишь сапоги со шпорами, красный мундир и жесткие, упрямые волосы на затылке. Но вот юноша обернулся, прислушиваясь к чему-то, и я впился ногтями правой руки в левую ладонь, чтобы не закричать от страха. А ужас все нарастал, поднимался волной из глубины моей души. Я смотрел на лицо юноши и узнавал в нем себя.
Поверьте, я не сошел с ума. Я четко осознавал, кто я такой – преподобный Сэмюэл Рэсколл, заурядный инспектор учебных заведений. Но вместе с тем, я был тем самым молодым офицером. Более того, я начал воспринимать его мысли и чувства. Я безумно любил эту юную девушку – мисс Сесилию Перкинс, теперь уже в этом не было никакого сомнения. И она любила меня, меня – Ральфа Кардинака, беспутного повесу, который вдруг решил переменить свою жизнь, жениться на той, кого любит больше всего на свете, уехать с ней в Эдинбург и никогда больше не возвращаться в эти проклятые места. В этот момент я четко мысли юноши, который искренне сожалел о прежних своих грехах и пороках, и мечтал о тихом семейном счастье с красавицей-женой и честной работе в конторе одного шотландского адвоката. Влюбленные сбежали из замка Треммен-холл и укрылись в Лазурной спальне, заплатив хозяину гостиницы, чтобы тот их не выдал. За час до рассвета они должны были сесть на проходящий дилижанс и отправиться навстречу своему счастью.
Но судьба распорядилась иначе. В комнату стремительно ворвались двое мужчин. Тот, что постарше, набросился с упреками на мисс Сесилию – это ее отец, догадался я, а точнее – понял, ведь я всегда это знал. Я, Ральф Кардинак. Глядя на юношу в зеркале я видел его душу, его страхи, его мысли, как свои собственные. Сейчас он растерялся и не знал, что делать. Ральфу хотелось оттолкнуть старика, защитить свою невесту, но он не знал, как та отреагирует – ведь Кардинаку пришлось бы ударить ее отца. Заминкой воспользовался брат мисс Сесилии. Он выхватил шпагу и набросился на похитителя родной сестры. Ральф тоже обнажил оружие, но лишь парировал удары. Атаковать он не собирался, хотя был, – и я доподлинно знал это, – был отменным фехтовальщиком и легко справился бы даже с обоими соперниками. Клинки сверкали, отражая свет свечей, потом Крадинак сделал резкое движение кистью и шпага его соперника, описав сверкающий полукруг, отлетела к камину.
Тогда свою шпагу обнажил Филипп Перкинс, отец беглянки. Мисс Сесилия встала между ними, умоляя прекратить поединок. Она заявила, что сделал свой выбор и не расстанется с женихом. Она повисла на груди Ральфа, покрывая его лицо – мое лицо! – поцелуями. Раздраженный отец замахнулся, желая пронзить шпагой их обоих, но молодой офицер отбил удар. Острие его шпаги, продолжая движение, разорвало камзол на плече старика и вонзилось под ключицу.
Красавица бросилась к нему, протягивая руки, но упрямый отец оттолкнул дочь и вцепился в край стола, чтобы удержаться на ногах. Скатерть предательски затрещала и порвалась, Филипп Перкинс упал на коврик у камина, кровь текла по его камзолу. Дочь склонилась над ним, прижимая к ране свой платок, пропитанный слезами. Ральф Кардинак бросил свой клинок на пол, налил из графина воды и тоже поспешил к раненому. Он встал на колени, попросил у старика прощения и протянул свою руку в знак примирения. Я почувствовал, что слова его тронули сердце старого сквайра, и тот готов пожать протянутую руку. Но брат мисс Сесилии, о котором все забыли, подкрался к молодому офицеру со спины. Поднял с пола шпагу. Я вскочил с кресла и закричал, стараясь предупредить его – предупредить себя, Ральфа Кардинака, о предательстве. Но голос мой не сумел проникнуть за границы зеркального стекла. Вероломный негодяй ударил исподтишка и сердце мое пронзила холодная сталь.
Я почувствовал, как разом оборвались все нити, связывающие меня с жизнью. В глазах потемнело от боли, а страх, который я испытал, просто невозможно передать словами. Во рту появился мерзкий и, вместе с тем, сладкий вкус приближающейся смерти. Я упал на коврик возле камина, и милосердное забвение окутало меня мерцающей дымкой.
Я очнулся в кромешной тьме. Я не только стоял на ногах, но и куда-то шел. Совершенно не представляя – куда. Холодный ветер навязчиво дул мне в лицо, словно желая напомнить, что у меня есть лицо. И тело. И мысли, которые понемногу пробуждались и подгоняли меня вперед. Я двигался против ветра, сквозь ночную тьму, куда более густую, чем даже тьма египетская – без единого проблеска. Не было видно ни луны, ни звезд, ни огоньков свечей в окнах домов. Только ночь, до самого горизонта. Каким-то чудом в окружающем меня мрака вдруг проступило еще более темное пятно – неужели такое возможно?! Я увидел черную гладь болота, напоминающую зеркало. То самое зеркало. Здесь тоже клубились туманы, но только угольно-черные, а потому едва различимые, но вот, поверхность воды покрылась мелкой рябью и из глубины вырвались лучи света. Сверкающие нити протянулись от ближнего берега до едва различимого торфяного островка. Мне было страшно, но здесь, как и в Лазурной спальне, я ощущал присутствие еще одной души – души Ральфа Кардинака, которая влекла меня за собой в топкую трясину. Я чувствовал, что один неосторожный шаг грозит мне неминуемой гибелью, но все равно пошел, а после – побежал, прямо к торфяному островку. Там, возле него, что-то плыло по воде. Я не мог разглядеть это в темноте, но точно знал, что это. Оно приближалось бесшумно, без малейшего всплеска и так плавно, будто кто-то невидимый тянул его за веревку. И вот из черноты болота во мраке ночи появилось нечто еще более темное – ну как, скажите, как такое возможно?! Продолговатый ящик, напоминающий грубо сколоченный гроб. Я стоял на торфяном островке и ждал, пока ящик не прибьет к берегу. Дрожащими руками коснулся я деревянной крышки, на которой не было ни надписей, ни креста, потянул из воды, преодолевая невиданное сопротивление, будто семь бесов держали гроб под водой. Сердце мое, сердце Ральфа Кардинака, переполнилось яростью. Я рванул ящик, еще раз, еще. Во мне проснулась дикая сила, я вытащил его на берег и, преклонив колени, яростно дернул крышку, обламывая ногти. Кровь хлынула из прокушенной от ужаса губы, перед глазами заплясали огни, а в ушах раздался звон колокольчиков. Я перестал дышать, чувствовал, что легкие вот-вот лопнут от напряжения, но не мог вдохнуть, пока не открою гроб. Пот стекал с моих бровей и капал на щелястую крышку. Я знал, что через секунду умру, если она не поддастся. Но нет! Я не мог умереть. Я не должен умереть, слышите? И поэтому я снова напряг все свои силы и дернул.
Раздался страшный скрежет. Вырвался ли он из моего горла или это сломались черные доски – я в тот миг не понимал. Но когда заглянул в гроб, закричал еще пронзительнее: я увидел лицо – бледное, искаженное гримасой последней боли, застывшее навсегда. Мертвое лицо. Мое лицо…
Меня нашли на следующее утро. Хозяин проснулся за час до рассвета и обнаружил, что входная дверь не заперта. Он заподозрил неладное и проверил своих постояльцев – благо, их в холодное время года бывает немного. Обнаружив Лазурную спальню пустой, он сбегал за полицейским. Тот привел собаку, которой дали понюхать мои вещи. Очень скоро она взяла след. Сначала я долго шел по шоссе, потом резко свернул и углубился в болото. Здесь они нашли мой башмак, утонувший в грязи, а потом увидели и меня самого, лежащего без сознания на торфяном островке в полусотне ярдов от берега. Меня перенесли в гостиницу, где я пролежал три недели в лихорадке и бреду. Бредил я много и нес, по уверению хозяина, всякую чушь. Про видения и убийство, про зеркало, про черный гроб на болотах. Конечно, рядом со мной не обнаружили никакого гроба, хотя ногти на пальцах были сорваны под корень, а в ладонях торчали черные занозы. Но я не спорил и не убеждал никого в своей правоте. Еще не хватало, чтобы меня признали душевнобольным!
Я так и не посетил школу-интернат Питс-Сковэнз, а после происшествия в Корнуолле уволился с должности инспектора, ссылаясь на пошатнувшееся здоровье. Но свято место пусто не бывает, и уже следующей зимой я получил письмо от своего преемника:
21, Честерхэм-Роад, Кенсингтон.
3 декабря 1891 года
Дорогой Рэсколл,
Мы давно не переписывались, но я на днях вернулся инспекторской поездки в Питс-Сковэнз. Рад доложить, что вас помнят в «Королеве Индии», где вы проболели некоторое время. Я тоже остановился у них и хозяин гостиницы пересказал мне историю, которая произвела на вас столь сильное впечатление. Представьте себе, у древней байки появилось продолжение. Летом в поместье Треммен-холл открыли гончарную мастерскую. Вы помните болото за гостиницей? Его решили осушить, чтобы устроить глиняный карьер. И на дне, у торфяного острова, нашли идеальный скелет человека. Кости были совершенно чистыми и белыми. Рядом с телом нашли серебряную табакерку, на крышке которой выбито слово «ФЭЙ». Говорят, это сокращение от девиза Кардинаков, которые владели Треммен-холлом до того, как замок перешел к Перкинсам. В деревне никто не сомневается, что это кости последнего сквайра, загадочно исчезнувшего более ста лет назад после любовной интриги, как все думали. На самом же деле его закололи в спину. Нечестная игра! Но, если это и так, то убийца давным-давно сошел в могилу.