Говард Лавкрафт – Черная гончая смерти (и еще 12 жутких рассказов) (страница 19)

Готов присягнуть на священном писании: я никогда не был в этой деревне. Более того, не могу вспомнить, чтобы я хоть раз в жизни приближался к ней на полсотни миль. Даже представить не могу, какая причина в прежние годы могла бы привести меня в эту Богом забытую глушь. Я родился в Лондоне, окончил Оксфордский университет и пять лет отслужил в одной из церквей графства Суррей. А потом вдруг в один прекрасный день меня назначили инспектором учебных заведений, и отправили с проверкой в школу-интернат Питс-Сковэнз, затерявшийся посреди Корнуолльских болот.

Повторюсь, я никогда прежде не был в этой деревне. Тем не менее, меня неотступно преследовало ощущение, что эти места мне знакомы. Оно усилилось, когда мы ехали по шоссе между черных скал над пиками которых полыхало заходящее солнце. Справа показался средневековый замок, полускрытый за рощей деревьев – наверняка, когда их листья по-летнему зелены, или только-только пожелтели осенней порой, замок выглядит куда приятнее. Теперь же, в конце ноября, среди голых ветвей, он смотрится мрачным серым пятном. В этом старинном поместье я мечтал найти приют на несколько дней. Меня предупредили, что в деревне всего одна гостиница, приличной ее не назовешь, поэтому я заранее списался с владельцем замка Треммен-холл, сквайром Перкинсом, чтобы напроситься в гости. Однако тот в ответном письме был не слишком приветлив и сообщил, что чужаков не жалует, особенно священников.

Ах да, забыл представиться. Зовут меня Сэм. Вернее Сэм Рэсколл. Еще вернее будет сказать: преподобный Сэмюэл Рэсколл. Именно поэтому я был раздосадован, что мне придется жить в заштатном клоповнике с громким названием «Королева Индии». Давно замечено, что чем громче название гостиницы, тем хуже в ней готовят и тем больше заплаток на простынях. Но, ничего не поделаешь. До школы-интерната ехать еще девять миль и лучше я отправлюсь туда спозаранку, хорошенько выспавшись.

Гостиница оправдала мои худшие опасения, столы в обеденном зале были грязными, а публика, слоняющаяся вокруг – подозрительной, поэтому я велел подать мне ужин в комнату. Я сбросил запылившийся плащ, задернул шторы, чтобы не глядеть на черное болото – самый убогий пейзаж, который можно встретить в этих краях, – и от нечего делать стал изучать свое временное пристанище. И эту дыру они называют Лазурной спальней? Хотя, надо признать, мне досталась большая комната, шагов десять в ширину, с камином, что немаловажно в это промозглое время года. В противоположном углу стояли высокие часы с треснувшим стеклом. На столе я увидел графин с желтовато-мутной водой и подсвечник на три свечи с огарками. Стены были обшиты дубовыми досками, а поверх них наклеены картинки со сценами охоты. Точнее с одной и той же сценой – собаки преследуют раненого оленя. Картинки эти наклеили друг за другом, и возникало забавное ощущение, что олень с одной картинки гонится за собаками с другой, и так далее, по кругу. Я улыбнулся. Комната уже казалась мне достаточно уютной. И это голубое кресло весьма мягкое. Пожалуй, в нем я и скоротаю вечер за книгой. Может быть, в этой таверне неожиданно найдется и бутылка хорошего вина?

– У нас только пиво, которое варю я сам, – развеял мои надежды хозяин гостиницы, возникший на пороге с подносом. – Хотя я могу плеснуть вам хереса из початой бутылки. Ее оставил какой-то путешественник…

– Нет, нет, давайте лучше ваше пиво, – поморщился я.

Усевшись в кресло, я заметил зеркало, которое раньше не попадалось на глаза. Рама его, с резными цветами и фигурками ангелов, потемнела от времени, а стекло, казалось, вот-вот выпадет наружу – во всяком случае, оно уже наклонилось и держалось на честном слове. На раме, по верхнему краю, виднелись три позолоченные буквы «ФЭЙ». А на самом зеркале были вырезаны «Р» и «К» – буквы эти разбежались по верхним углам и, как я заметил, «Р» была чуточку крупнее.

– Что за слово тут написано? «ФЭЙ»? – спросил я хозяина, когда тот вернулся с пивом.

– А, любуетесь нашим шедевром, – потер руки дородный детина. – Я точно не знаю, но говорят, с этих букв начинался девиз Кардинаков, которые построили замок среди скал. Видели его? Так вот, последнего из Кардинаков носил имя Ральф и на зеркале его инициалы. Кстати, с его исчезновением связана любопытная история.

– Поведайте мне эту историю, – попросил я. – Садитесь, выпейте пива, пока я буду ужинать. И расскажите мне все.

Хозяин только и ждал приглашения. Он уселся к столу, налил себе из кувшина куда больше, чем мне, отхлебнул, вытер пену с усов и начал рассказывать.

– В благородных семействах рано или поздно заводится паршивая овца – наследник доброго и честного рода, который пускает все семейное наследство по ветру. Таким и был Ральф Кардинак. Он стал владельцем Треммен-холла в двадцать пять лет, когда умер его отец. И к двадцать седьмому дню рождения промотал наследство до последнего пенни. Он любил выпить, постоянно играл то в карты, то в кости, делал ставки на лошадей, собачьи бега и даже не петушиные бои. Словом, деньги в его карманах задерживались так же долго, как и вода в решете. Пришлось даже сдать в аренду семейный замок Филиппу Перкинсу – прадеду нынешнего владельца. На вырученные деньги Ральф купил себе офицерское звание и уехал воевать в колонии. Вскоре он вернулся с Востока, овеянный славой и почестями, но по-прежнему без шиллинга за душой. Тогда он решил посвататься к дочери своего арендатора – мисс Сесилия, говорят, была настоящей красавицей, да и отец ее слыл самым богатым человеком в Корнуолле. Женившись на мисс Сесилии, юный гуляка Кардинак таким образом вернул бы себе замок и получил бы доступ к солидному капиталу женушки. Понятное дело, старик Перкинс понял это в тот момент, когда новоявленный жених появился на пороге, потому отказал Кардинаку.

– Не вышло, значит? – уточнил я.

– Да как сказать, – лукаво прищурился хозяин гостиницы. – Говорят, Ральфу Кардинаку красный мундир был весьма к лицу. Мисс Сесилия влюбилась и согласилась бежать с молодым офицером, чтобы тайно обвенчаться. О, коварный юноша захотел получить свое: пусть прогнали с порога, а он пролез в окно. Но старый Перкинс и его сын, младший брат мисс Сесилии, вовремя ворвались в комнату и прогнали навязчивого ухажера. Той же ночью он, сгорая со стыда, уехал из Корнуолла, куда глаза глядят, чтобы никогда больше не возвращаться. Даже когда вышел срок аренды, не приехал. Сгинул, небось, где-то за морями, на чужбине. Перкинсы подождали, не объявится ли кто-то еще из наследников Кардинаков, да и забрали замок себе в полную собственность. Без всяких там «с Вашего соизволения…» Присвоили и все тут. А чтобы никто не возражал, подарили каждому жителю деревни что-нибудь из старинных вещей Кардинаков. Нашей семье досталось вот это зеркало. Не правда ли, оно прекрасно?

– Да погодите вы с зеркалом, – отмахнулся я. – А что же мисс Сесилия? Как она пережила бегство возлюбленного?

– Она так и не вышла замуж. Все страдала по Ральфу. А может, надеялась, что он вернется за ней рано или поздно… Да только не сложилось. Так и умерла, небось, старой девой. Здесь этого никто не знает, поскольку после того, как ее батюшка преставился, мисс Сесилия уехала куда-то на север, вроде в Эдинбург. Там и поселилась. Не ладили они с братом, это ведь он выдал их с Ральфом отцу в ту ночь. Так что вряд ли эти двое смогли бы ужиться под одной крышей. Кстати, а не хотите ли сушеного изюму?

– После пива? Нет, любезный. Пожалуй, я лягу спать пораньше.

– Ну, как будет угодно, – он собрал тарелки и кружки, смахнул со скатерти хлебные крошки и затопал вниз по лестнице. А я решил выкурить трубочку на сон грядущий. Достал кисет с табаком, набил поплотнее, как я люблю, и вскоре по Лазурной спальне поплыли голубоватый дымок. Тонкие витые струйки дыма льнули к старинному зеркалу, пробегая по нему словно волны, а ближе к углам с инициалами Ральфа Кардинака, они даже завивались озорными кудряшками. Сквозь это марево мне показалось, что в зеркале появилось какое-то движение. Я пригляделс получше – ничего. И не удивительно, ведь в комнате кроме меня никого нет, а я сижу в кресле неподвижно.

Новая струйка дыма полетела к зеркалу, и я снова заметил движение. На сей раз уже без всякого сомнения, что-то промелькнуло внутри потемневшего стекла. Я встал с кресла, подошел к зеркалу вплотную и невольно вздрогнул. В глубине зеркала будто клубился туман – молочно-белый, непроницаемый, какой бывает только в дождливом ноябре. Я поднял руку, чтобы прикоснуться к поверхности стекла, но в этот миг туман стал синим и сквозь него стали пробиваться лучи света. Не отраженного отблеска свечей, а собственного света, идущего из зеркала. Это настолько ошеломило меня, что я медленно отступил на несколько шагов и машинально опустился в кресло, в котором сидел прежде.

Тут же свет из зеркала исчез, и в нем отразилась обычная комната. Я протер глаза и глубоко вздохнул несколько раз, чтобы успокоиться. А когда снова посмотрел в зеркало – обомлел. В нем отражалась комната со всей обстановкой, задернутыми занавесками, старым ковриком у камина, кроватью и креслом. Но в этом кресле не было меня. Я в панике ощупал свое лицо, плечи, ноги – все на месте. Я здесь и, тем не менее, не отражаюсь в зеркале. Что бы это значило? Конечно, я читал про вампиров, которые не отражаются в зеркале, но я – священник и с нечистью никогда не знался. Почему же тогда я не вижу себя?