Говард Фаст – Дочь Агриппы (страница 7)

– Знаешь, я и раньше собирался сказать тебе, Беренис. Причем честно. Несмотря на все твои высказывания о своем хасмонском происхождении, в тебе гораздо больше от великого прадеда Ирода, чем ты готова признать.

– Как ты смеешь! – воскликнула она гневно. – Как смеешь!

– Я хотел…

– Никогда больше не говори мне этого. Никогда!

– Хорошо, не буду, – примирительно согласился Агриппа. – Сменим тему. Ты пойдешь на это глупое представление?

– Да.

– Почему?

– Хочу посмотреть твоих греков. Увидеть, что в них такого эротичного.

– Да нет! Честно, почему?

Беренис пожала плечами.

– Будет жарко, – сказал брат. – Пьеса скучная – три часа действа, сочиненного дорогим другом отца, его благодетелем и защитником императором Клавдием. Или безымянным умным греком. Все равно, мне сказали, что это полнейшая скука.

Мелодрама была бы не лучше. А это – комедия, избитые шутки, произносимые неуклюжими остряками. Спаси нас Бог. Почему бы нам вместо этого не пойти купаться?

– Я обещала Габо взять ее с собой, – вздохнула Беренис.

– Габо?

– Этот зверек никогда не был в театре. Она надоедала до тех пор, пока я не согласилась ее взять.

– Только поэтому?

Беренис опять пожала плечами.

– Знаешь, – продолжал брат, – когда-нибудь эта длинноволосая гадина погубит тебя. Беньямины все до одного убийцы. Я бы не подпустил к себе ни одного из них. Ни за что. Наступит день, когда ей придет в голову перерезать тебе горло.

– И правильно сделает, – кивнула Беренис. – У меня и самой часто появляется такая мысль, просто не хватает духу воплотить ее.

Кипра, мать Беренис, умирала медленно. Весь этот день и многие последующие она все еще будет умирать. Ее кожа стала совсем белой, как простыня, лицо выражало крайнее разочарование, которое появлялось у каждого члена семьи Ирода, когда они видели перед собой смерть. Она была двоюродной сестрой своего мужа Агриппы и, как и он, приходилась внучкой Ироду. Когда-то Кипра была статной и энергичной женщиной, Беренис это помнила, но сейчас, на смертном одре, слабая и раздражительная, она задавала вопросы дочери, стоявшей рядом:

– Почему он не навещает меня? Вчера за весь день ни разу не зашел.

– Государственные дела, – сказала Беренис. – В конце концов, не шутка – быть царем таких огромных владений. – Ей было противно лгать, так как у нее это плохо получалось. Когда ей приходилось говорить неправду, выразительный голос Беренис утрачивал свои краски. Те, кто знал ее, догадывались об этом сразу. – Он постоянно занят то тут, то там…

– Беренис, прекрати! – оборвала ее мать.

– Ладно. Но что тебе еще сказать?

– Не знаю. Я умираю. А его не волнует то, что я умираю. Мне так одиноко и страшно…

В том юном возрасте, в котором пребывала Беренис, она могла только подумать: «Мы все умрем, а кого это волнует? Кого вообще это может волновать?»

– Что ты будешь делать, когда я покину вас? – Кипра заплакала. – Что будет с моими детьми?

– Мы уже не дети, мама, – возразила Беренис.

– Я знаю его и смягчаю его приступы гнева. Он переживает из-за них. Бывает, что входит в раж и шумит, но это ничего не значит, потому что в душе он святой. Народ знает это. Люди чтят его. Разве не так?

– Да, чтят, – согласилась Беренис.

– Приведи его ко мне, пожалуйста. – Кипра принялась умолять дочь, слезы потекли по ее восковым щекам. – Приведи его ко мне, Беренис. Он просто забыл. Выскочило из головы. Но напомни ему, и он придет ко мне.

Агриппа объявил этот день праздничным. На улицах раздавали хлеб и вино. В Кесарии в 44-м году новой эры только около четверти населения составляли евреи. Они сочли ниже своего достоинства принять милостыню от Агриппы, заперли двери своих домов, закрыли ставнями окна и отвернулись от царя евреев, который посвящал этот день языческим обрядам и языческому императору, почитаемому наравне с Богом.

К исходу дня отвергшие своего царя евреи прекрасно осознают причинные связи между грехом и смертью Агриппы. Их совсем не тронет тот факт, что пятьдесят четыре года разнообразных прегрешений, предшествующих этому дню, прошли безнаказанными со стороны Господа Бога. Сейчас была кульминация, которую они приняли. Хотя даже такой приговор не был одобрен всем еврейским сообществом. Добропорядочное большинство считало Агриппу святым человеком и переживало его смерть. А евреи всей Палестины рвали на себе одежды и рыдали, как только стало известно, что Агриппы больше нет. Справедливости ради следует сказать, что при Агриппе все стало иначе, чем при его деде Ироде Великом. Когда его время настало, когда дед лежал при смерти, все евреи Израиля улыбались и пили вино за избавление от него. Евреи выходили на улицы, обнимались и поздравляли друг друга с известием о том, что Ирод скоро умрет. Услышав об этом, Ирод решил позабавиться и казнить сотню самых уважаемых и любимых людей Израиля, чтобы на пути к его могиле слезы лились по всей земле. К счастью, он умер раньше, чем успел воплотить в жизнь свои намерения.

Агриппа осознавал, что царь Палестины правит не только евреями. Особенно это касалось городов, построенных римлянами, таких, как Кесария. И если кто-то из евреев сердился на него, все равно к полуночи греки, сирийцы и египтяне, проживавшие в Кесарии, возносили ему хвалу.

Певцы-гомеши (выжившие представители древней культуры Филистии), участвующие в предстоящем спектакле, вышли с танцами и песнями на улицы, играли на трубах, надев на головы короны из зеленых листьев. Все были уже пьяные. Из окна своей комнаты во дворце Беренис и Габо наблюдали за ними. Певцы вели себя просто непристойно. Мужчины в открытую мочились на виду у публики, женщины плясали вокруг мужчин, делая неприличные телодвижения, демонстрируя полуголые груди и похотливо двигая бедрами. Они надели тесные юбки, туго перетянутые кожаными поясами, как это делали их предки, пришедшие с древнего Крита в полузабытом прошлом.

Габо все это поражало. В свои семнадцать она была посвящена во все скрываемые пороки и извращения и воспринимала их как часть среды, в которой существовала. Но эти показные языческие ритуалы, да еще на улицах Палестины, стали для нее новым явлением. Возмущенная, она повернулась от окна и сказала Беренис, что в Иерусалиме или Мизбахе, как в любом другом еврейском городе, за подобные мерзости этих людей просто растерзали бы.

– Тогда радуйся, что мы не в Иерусалиме, – ответила Беренис. – Там нет театра, и если бы не это торжество, как бы такой негодный зверек, как ты, попал в театр?

– Театр похож на все это?

Беренис пожала плечами:

– Может быть. А может, и еще хуже. Я смотрела комедию Афрония, где актеры сыграли половой акт открыто, прямо на сцене.

– Ой! – воскликнула Габо. – Какой ужас!

– Почему?

– Разве тебе это не кажется мерзким? Чтобы женщина позволила сделать с собой такое на глазах у всех…

– Глупая девчонка, – надменно сказала Беренис. – Женщины и не позволяют себе ничего подобного. На сцене вообще нет женщин. Роли женщин играют мужчины, одетые в женские платья и маски.

– Это правда? – У Габо перехватило дух.

– Разумеется. Не думай, что все настолько же глупы и тупы в таких вопросах, как евреи.

– Но двое мужчин…

– Да, двое мужчин. Как будто это новость для тебя, – нетерпеливо проговорила Беренис. – Но уже поздно, и я должна переодеться.

– Но открыто на глазах у всех…

– Ты невозможна, – оборвала ее госпожа.

– Но, госпожа, – продолжала настаивать Габо, – ваш брат, благородный Агриппа, говорил о женщинах в труппе. Что…

– Конечно, там есть женщины. Но не на сцене. Это было бы неправильно. Они служат для удовольствия мужчин труппы…

Со временем, в том далеком завтра, которое наступит еще через много лет, Беренис перестанет подсмеиваться над отцом. Она поймет, что «хороший» царь – это то, что отвергает и отрицает сама природа – так же как она отрицает нарушение естественных законов, по которым вода никогда не потечет вверх. Ее народ, евреи, тысячу лет терпел царей. И если кто-то был грешен, то беглое прочтение истории преподносило другой персонаж, еще более грешный. А поскольку несправедливость всегда нестабильна и опасна, то в конце торжествует справедливость.

«Горе тебе!» – предупреждали пророки своих правителей, и время подтверждало логику их предсказаний. Время неумолимо, и добру остается только терпеливо ждать, когда зло будет побеждено. Конечно, чтобы перетерпеть ожидание, требуется определенный талант, именно тот талант, который евреи уже приобрели на собственном опыте.

Когда Агриппа был низложен, евреи собрались в синагогах, не только чтобы почтить уход доброго в глазах Израиля царя, но и отдать должное логике божественной справедливости. Потому что из всего, чем они дорожат, самым ценным считается неотвратимая справедливость Бога. Так они подбивали итог: был ли театр непристойным? Был ли принц тьмы римский император Клавдий непристойным? Не была ли написанная им пьеса непристойной? Не были ли языческие актеры непристойными? Был ли весь языческий город Кесария непристойным? Доказательство порождает доказательство, и если Бог простил Агриппе многое из его непристойной жизни, то из дней святости простил мало. Заключенные контракты не нарушаются. Такой вывод очень соответствовал мышлению евреев и был поистине национальным.

Но Беренис еще предстояло разобраться с собой как с еврейкой, и при всем ее суеверии она знала, что считать смерть ее отца карой Божьей неправильно. Просто слишком много людей желало его смерти, не до конца исключались и она сама с братом. Теперь она уже не испытывала былой ненависти. Ей понравился языческий праздник, вылившийся в балаган общегородского размаха. И ей тоже хотелось окунуться в его волны, танцевать на улицах, пить вино с незнакомыми людьми и отдаваться тем удовольствиям, которые для нее таковыми и не были.