Готика – Кошачья ведьма (страница 2)
Я пришел в школу, не увидев ни одного мультфильма, которые мои сверстники знали наизусть. Я разговаривал языком, которым пишут книги – точнее, писали в незапамятные времена. Сейчас мне двадцать девять, и я до сих пор чувствую себя нелепо в пуховике и шапке, зато умею лихо носить костюм-тройку и плащ со шляпой, словно герой фильмов пятидесятых годов прошлого века. Я знаю кучу бесполезной в кругу сверстников информации – и всегда боюсь ляпнуть лишнего. Однокурсники говорили мне «эй, гугл» – и спрашивали, не аутист ли я.
Я боролся со всем этим, как мог – на моем теле одиннадцать татуировок, я носил ирокез, длинные волосы и даже ходил бритоголовым. Сейчас я выгляжу вполне заурядно – и также себя чувствую. Мне комфортно быть заурядным.
– А знаешь, почему того пса звали «Серебряным»? – неожиданно спросила мама, войдя в мою комнату – как обычно, без стука.
– Я вдруг вспомнила. Аделаида говорила, что он натаскан на вампиров, а они боятся серебра! – мама вдруг даже захихикала, словно девочка:
– Представляешь, старая Аделаида верила в вампиров! В наше-то время…
– Вампиры, да. Хочешь, посмотрим с тобой сериал про вампиров? Называется «Сумерки». Ты же не видела? – я попытался перевести разговор в сторону развлечений. Просмотр сериала с сыном – отличное развлечение для пожилой женщины, ведь так?
– Может, и не зря верила, – продолжала мама:
– Когда её нашли, у нее было перерезано горло. И я слышала сплетню, что оно было даже перегрызено, представляешь? Все лицо было изуродовано, ее опознали по одежде. Страшная смерть…
Я всё-таки включил «Сумерки». Но Тревор стал лаять – и, пока я не выключил, он лаял и лаял, скалил зубы, рычал. Да и мама не особо следила за происходящим на экране – мысли ее где-то витали – полагаю, в далеком прошлом.
– Я выйду с ним, пусть побегает и успокоится!
Времени было около одиннадцати часов вечера.
– Тогда возьми ключ, я лягу, – ответила мама:
– И надень шарф и шапку. И непременно перчатки! Ты в кальсонах?
– Да. И носки шерстяные тоже надену, ага. Ложись, мам.
Я вышел из переулка на Западную улицу и отправился вниз, к трансформаторной будке. Странное предчувствие томило меня и одновременно настораживало. Впрочем, на фоне однообразия последних дней я даже был этому рад.
На Западной улице всего-то шесть фонарей. Иногда (а если честно, почти всегда) часть из них не горит. В эту ночь почему-то погасли все, кроме двух. Один горел прямо у выхода из моего переулка, второй, последний – в самом конце улицы. Забавно, но он был закреплен как раз на трансформаторной будке – и обычно как раз не горел именно он.
Подтаяло. Снег под ногами неотвратимо превращался в мерзкое коричневое месиво. Тревор шел, брезгливо поднимая лапы – но было видно, что пёс рад прогулке: его хвост колыхался, словно стяг.
У одного из негорящих фонарей спиной к забору стоял мужчина, который показался мне смутно знакомым. Чем-то похожий на Хагрида из «Гарри Поттера», грузный, он затягивал шнурки на высоких желтых ботинках. Тревор тоже узнал его – завилял хвостом.
– Добрый вечер! – поздоровался я.
Я уехал – а точнее, сбежал с Западной улицы в девятнадцать лет. Кто угодно мог узнать меня здесь – я же со всеми чувствовал себя незнакомцем. К тому же, у меня просто отвратительная память на лица.
– О, Кай, здорово, – отозвался великан. Я невольно поморщился. Да, меня так зовут – и почему меня назвали, как чертова персонажа чертовой детской сказки, мне никто никогда не объяснял. Да, сейчас такие имена вошли в моду – но во времена моего детства я устал слушать вопросы, как собрать то или иное слово из дерьма и палок – и где моя Герда. Когда я вырос, я сменил имя в документах – но мои родители продолжали, конечно же, называть меня Каем.
Видимо, не только они.
– Ты что же, не помнишь меня? – удивился мужчина, победив шнурки и выпрямившись во весь рост. В нем было больше двух метров – и весил он, наверное, вдвое больше меня.
– Я же Арчибальд! Дядя Арчик! Я катал тебя на ослике, помнишь?!
– Эээ…
Я смутно припомнил какого-то осла, поля подсолнухов и почему-то ручного медведя – но к дяде Арчику все эти ассоциации меня никак не приблизили.
– Я помню только подсолнухи, – честно сказал я:
– И немножко осла…
Великан заулыбался.
– Этих да, их не забыть. Они тебе понарассказывали тогда на радостях море всякой всячины, ты был в полном восторге! Сколько тебе лет-то было тогда, пять? А как ты всё время просил меня станцевать, помнишь? Эх, Кай, малыш! Какой большой ты стал…
Я не успел ответить «нет, не помню» – улыбающийся гигант сжал меня в объятиях; Тревор скакал вокруг нас и подскуливал – от счастья? Впрочем, мне показалось, что он, скорее, пытался привлечь внимание Арчибальда.
– Сильвер, братишка! Ты тоже рад, что Кай снова с нами? – Арчибальд сгреб в кучу и мою собаку – и смачно расцеловал сеттера прямо в морду.
– Это Тревор, – поправил я:
– Пёс моего покойного отца…
– Тревор? – озабоченно переспросил Арчибальд, явно растерявшись. Тревор тявкнул на него, словно сердясь.
– Ты перепутал, уважаемый! – раздался сзади звонкий знакомый голос.
Я обернулся, ожидая увидеть злобную старушку из домика. И поперхнулся дежурным «добрый вечер» – напротив стояла худенькая девчонка моложе меня на добрый десяток лет. Зеленые глазищи. Рыжие, почти красные волосы. Немного веснушек на светлой коже, неожиданно темные брови.
– Я перепутал?! – повторил Арчибальд:
– Но, Ида…
– Повторяю: ты перепутал кличку собаки. Это Тревор, чего непонятного? А ты не ко мне ли шел, Арчи? С таким-то мешком счастья…
У великана и вправду был при себе мешок, в котором что-то шевелилось.
– Да, да! Я уезжал и не зашел к тебе на Самайн, вот, только вернулся с новенькими… – великан был явно рад сменить тему. Но, судя по ответному взгляду Иды, лучше не стало.
– Вы тут отмечаете Самайн?! – признаться, я удивился популярности кельтского праздника урожая на Западной улице. Моя Доминика любила все эти скандинавские верования. Вот кто смог бы поддержать разговор о Самайне – и даже объяснить тонкую разницу между ним и Хеллоуином!
Но Доминика грела свою нежную оливковую кожу где-то на юге Италии – а я стоял в снегу и грязи на Западной улице.
– Кто же не отмечает Самайн?! – изумленно спросил дядя Арчик.
Из сумки на плече Иды высунулась серая желтоглазая кошка и сердито мяукнула. Глаза её вспыхнули оранжевым огнем – и говорливый Арчибальд тут же умолк.
– Люди не отмечают. По крайней мере, здесь. Не следует лезть в чужие дела, особенно в дела королей, – сказала Ида, твердо беря великана под руку:
– Пойдем, Арчибальд. Мы состоим в обществе любителей исторических реконструкций, Кай. Поэтому иногда чудим. Пока, хорошего тебе вечера. До свидания, собака Тревор!
Они сделали буквально несколько шагов – и тут фонарь на трансформаторной будке подло потух, погрузив нижнюю часть Западной улицы по тьму. Тревор заскулил и потянул поводок: айда домой! Что ж – я был только рад…
Я пришел домой, помыл псу лапы и пузо, вытер. Мама уже спала. Рядом с фотоальбомом на столе лежал ещё один альбом – как оказалось, с моими детскими рисунками. Видимо, мама достала его, пока я гулял. Я открыл его и стал перебирать слегка пожелтевшие листы.
Как я уже рассказывал, со мной в детстве занимались решительно всем – в том числе, к нам приходили на дом преподаватели-художники, поскольку родители считали меня одаренным. Возможно, у меня и вправду когда-то был талант: рисунки оказались яркими, красочными, с большим количеством деталей. Один из них привлек моё внимания обилием желтого цвета – на нем было изображено поле подсолнухов с улыбающимися физиономиями в сердцевинах. Мужчина с длинными серыми волосами вел в поводу осла – то, что это ослик, а не пони, было понятно по форме ушей. На ослике верхом сидела какая-то кракозябра, а рядом шло нечто коричневое и лохматое. Я перевернул лист.
Изучение собственных детских рисунков дало мне много поводов для размышлений. Отца я то и дело отчего-то изображал в короне. «Метведь Ачибалд», к моему удивлению, присутствовал на доброй половине рисунков. Я начал припоминать, что в раннем детстве отчего-то жаловал именно игрушечных медведей – может, всё дело в этом? Еще примечательны были «сереневый дворетс» и «малиновый сад». В саду, по воле моих детских фантазий, произрастали ягоды-малины размером с два кулака. А во дворце, судя по моим «пейзажам», господствовали странные для дворцовых интерьеров цвета всех оттенков фиолетового. Отец почти повсеместно изображался с короной на голове – и, помимо меня, рядом с ним то и дело находились какие-то две девицы в пышных «принцессиных» платьях, повыше и пониже. Высокая носила узкую маленькую корону. На обороте одного такого листа тоже была подпись –
– Я и не знала, что многие твои рисунки подписаны, – сказала мама, тихо подойдя сзади:
– Я никогда не переворачивала листы… Как же жаль, что ты так и не стал художником! Какие краски! Какая палитра! Как же ты был талантлив…
Я не с нею стал спорить. Многие дети рисуют. Наверняка, кто-то рисовал и получше.