Гордон Диксон – Дикий волк (страница 100)

Теперь в его голове теснилось столько воспоминаний, такая путаница жизненного опыта, что он и не пытался вспомнить что-нибудь. Он принимал, как должное все, что происходило, и жил почти как ребенок.

Его больше ничего не удивляло.

Кабинет его находился на третьем этаже. Бюро гражданского планирования. Положение у него было более внушительное, чем когда-либо раньше. Он руководил секцией юго-восточных пригородов в городской комиссии планирования. Работа ему не нравилась.

Ему удавалось оставаться чертежником до сна в прошлый понедельник.

Этот сон в соответствии с каким-то замыслом Хабера так изменил федеральное устройство штатов, так преобразовал всю социальную систему, что Орр превратился в городского бюрократа. Ни в одной из прежних жизней у него не было работы полностью соответствовавшей его желаниям. Он хотел быть дизайнером, придумывать форму и цвет для разных предметов, но ни в одном из прежних существований в этом его таланте никто не нуждался, не было необходимости его использовать.

Та работа, которой он теперь занимался и занимался уже пять лет, совершенно не соответствовала ему. Это его беспокоило.

До последней недели во всех существованиях, вытекавших из его снов, была какая-то связь. Он всегда был чертежником, жил на Корбетт-авеню. Даже в той жизни, которая кончилась на бетонных ступенях горящего дома, в умирающем городе разрушенного мира, даже в той жизни, где уже нет ни работ, ни домов, даже там была эта связь. И во всех существованиях многие другие важные обстоятельства оставались неизменными. Он улучшил климат, но ненамного, и эффект Гринхауза — постоянное наследие середины прошлого столетия — сохранился. География оставалась стабильной. Все континенты сохранялись, так же, как национальные границы, человеческие характеры и так далее. Если Хабер задумал создать более благородную расу, то ему это не удалось.

Но Хабер научился управлять его снами лучше. Последние два сеанса изменили действительность более радикально. У Орра сохранилась квартира на Корбетт-авеню, те же три комнаты, слабо пахнущие марихуаной управляющего, но служил он чиновником в большом доме Нижнего города, а сам Нижний город изменился до неузнаваемости. Он стал почти таким же впечатляющим и полным небоскребов, как до катастрофы, но гораздо красивее и удобнее. И управлялся он совсем по-другому.

Любопытно, что Альберт М.Мендель по-прежнему оставался президентом США. Он, подобно форме континентов, не подлежал изменению.

Но Соединенные Штаты больше не были ни государством, ни даже страной.

Портленд был резиденцией Мирового Планирующего Центра, главным руководителем Сверхнациональной Федерации Человечества.

Портленд превратился в столицу всей планеты Население его составило два миллиона. Весь Нижний город был застроен огромными зданиями МПЦ, тщательно спланированными, окруженными зелеными парками и лужайками. Парки заполняли тысячи людей, в большинстве работников МПЦ.

Но были и группы туристов из Улан-Батора и Сантьяго. Туристы ходили по парку со слегка наклоненными головами, вслушиваясь в голоса гидов через ушные радиопуговицы. Впечатляющее зрелище — огромные прекрасные здания, ухоженные газоны, хорошо одетые люди. Для Джорджа Орра это выглядело футуристично.

Конечно, он не смог найти «Дэйва», не смог даже найти Анкенн-стрит Он настолько отчетливо ее помнил по многим прошлым существованиям, что отказывался принимать настоящее, в котором просто никакой Анкенн-стрит не было

На ее месте к облакам среди газонов и клумб с рододендронами высилось здание Координационного центра исследований и развития.

Орр даже не стал искать здание Пендлтон.

Моррисон-стрит сохранилась, по ее центру шел недавно разбитый бульвар, усаженный оранжевыми деревьями, но никаких зданий в несинском стиле не было видно.

Он не мог вспомнить точное название фирмы Хитзер: то ли «Форменг, Эссербек, Вудхью Ратти», то ли…? Он нашел телефонный справочник и поискал название фирмы. Ничего подобного даже не было, но был П.Эссербек, поверенный.

Орр позвонил туда, но мисс Лилач там не работала. Наконец, он набрался храбрости и поискал ее в справочнике. Никаких Лилач в книге не оказалось.

«Возможно, у нее теперь другое имя, — подумал он, — ее мать могла отказаться от фамилии мужа, когда он уехал в Африку, или она могла сохранить фамилию мужа после того, как овдовела». Но он не имел ни малейшего представления, как фамилия ее мужа. Многие женщины больше не меняли фамилии при браке, считая этот обычай пережитком женской зависимости. Но что хорошего во всех этих рассуждениях? Возможно, что никакой Хитзер Лилач вообще нет в этой реальности и она никогда не рождалась.

Орр задумался о другой возможности.

«Если она попадется мне сейчас, узнаю ли я ее?»

Она коричневая, цвета темного балтийского янтаря, чашки крепкого цейлонского чая, но коричневых людей больше нет. Нет ни черных, ни белых, ни желтых, ни красных.

Люди со всех концов Земли стекаются в город МПЦ, чтобы работать здесь или взглянуть на него: из Таиланда, Аргентины, Ганы, Китая, Ирландии, Тасмании, Ливана, Эфиопии, Вьетнама, Гондураса, Лихтенштейна.

На всех одна и та же одежда, а под одеждой они все одного цвета — серые.

Доктор Хабер обрадовался, когда это произошло. Это случилось в прошлую субботу.

Целых пять минут он смотрел на себя в зеркало, посмеиваясь и восхищаясь. Точно так же он смотрел на Орра.

— На этот раз вы выбрали самый экономичный способ, Джордж. Я начинаю верить, что ваш мозг сотрудничает со мной! Вы знаете, что я вам внушил?

Теперь доктор Хабер много и охотно говорит с Орром о том, что он делает и чего надеется достичь при помощи снов Орра.

Впрочем, это мало помогало.

Орр смотрел на свои бледно-серые руки с короткими серыми ногтями.

— Вероятно, вы предложили, чтобы больше не было расовых конфликтов.

— Точно. И, конечно, я предполагал, что найдется политическое или экономическое решение. Вместо этого ваши мыслительные процессы пошли по обычному кратчайшему пути. Часто этот ваш путь превращается в короткое замыкание, но на этот раз вы добрались до сути, сделали изменение биологическим и абсолютным. Расовой проблемы никогда не существовало! И мы с вами, Джордж, единственные люди на Земле, которые знают об этой проблеме. Можете себе представить? Никого не линчевали в Алабаме, никто не был убит в Йоганесбурге! Проблемы войны мы переросли, а расовой проблемы никогда не было. Никто за всю историю человечества не страдал из-за цвета кожи. Вы учитесь, Джордж! Вопреки себе, вы становитесь величайшим благодетелем человечества. Человечество тратило массу времени и энергии, чтобы решить религиозным путем свои проблемы, но тут являетесь вы и делаете Будду, Иисуса и всех остальных простыми факирами, кем они, в сущности, и были. Они пытались уйти от зла, а мы лишаем его корней, избавляемся от него.

Триумфальные песни Хабера беспокоили Орра, и он их не слушал. Он рылся в своей памяти и не находил в ней ни послания, доставленного на поле битвы в Готтисберге, ни человека по имени Мартин Лютер Кинг.

Впрочем, это казалось ничтожной платой за полное уничтожение расовых предрассудков, и он ничего не сказал.

Но теперь — никогда не знать женщину с коричневой кожей и волнистыми черными волосами, подстриженными так коротко, что линия коричневой кожи казалась изгибом элегантной бронзовой вазы. Нет, это неправильно. Это невыносимо, чтобы каждый человек на Земле по цвету напоминал боевой корабль! Нет!

«Поэтому ее и нет, — подумал он. — Она не могла родиться серой. Коричневый цвет был ее существенной частью, он не случаен. Ее гнев, робость, резкость, мягкость — все в ее характере смешано, темное и светлое, как в балтийском янтаре, она не может существовать в мире серых людей. Она не родилась».

А он родился. Он может родиться в любом мире. У него нет характера. Он груда глины, брусок дерева.

И доктор Хабер — он тоже родился. Ничто не может помешать ему. В каждом воплощении он лишь становится больше.

Во время ужасного путешествия из дачи в гибнущий город Хитзер сказала ему, пытаясь внушить ему увидеть во сне улучшенного Хабера. С тех пор Хабер откровенен с ним. Впрочем, откровенность — не вполне точное слово. Хабер слишком сложен, чтобы быть откровенным. Слой за слоем можно снимать кожу с лука, и все же остается только лук.

Снятие единственного слоя — это единственное происшедшее с ним изменение, и оно объяснялось, возможно, не эффективным сновидением Орра, а изменившимися обстоятельствами. Он теперь так уверен в себе, что не считает нужным скрывать свои намерения или обманывать Орра. Он его просто принуждает. Добровольное терапевтическое лечение неизвестно в новом мире, но законы сохраняют свою силу, и ни один юрист не может и подумать о том, чтобы отобрать пациента у Вильяма Хабера. Хабер — исключительно важная личность. Он директор ХУРАДа — мозга Мирового Планирующего Центра, где принимаются важнейшие решения. Он всегда хотел власти, чтобы делать добро. Теперь она у него есть.

В то же время Хабер оставался все тем же добродушным и равнодушным человеком, каким был при первой встрече с Орром в грязноватом кабинете с фотографией Маунт-Худ в восточной башне Вильяметты. Он не изменился, он просто вырос.

Главное качество властолюбия — рост.