Горан – Бесовская таратайка (страница 22)

В июне 1934 года профессор, в числе еще пятерых заключенных, неожиданно предпринял попытку побега. На самодельном плоту беглецы пытались сплавиться вниз по течению реки Уса, притока Печоры. Через неделю три охотника поселка Щельяюр, которым было обещано вознаграждение за помощь в поимке сбежавших заключенных, обнаружили и выдали властям место их ночевки.

При задержании Альберштейн оказал яростное сопротивление. Из самодельного арбалета он застрелил служебную собаку, ранил двух милиционеров и был, буквально, изрешечен автоматными очередями.

После смерти профессора, все изготовленное им оборудование около двух лет хранилось на одном из лагерных складов. Там же хранились и реторты с результатами опытов Альберштейна.

В 1936 году в лагери прибыли представители из Хальмер-Ю для пополнения запасов подопытного материала, и им было предложено “наследство”, оставшееся после смерти ученого. Вместе с оборудованием, в Хальме-Ю забрали и тетради, в которых Альберштейн вел записи своих опытов.

Правда, не все. На вопрос Трусова, не осталось ли в лагере каких-либо вещей профессора, начальник лагеря полковник внутренних войск Коржов А.С. рассказал ему, что после войны в кузнице был обнаружен тайник, в котором хранились восемь тетрадей с дневниками Альберштейна. Но в 1961 году, примерно за год до Трусова, прибывший в лагерь сотрудник госбезопасности, изъял их из архива, оставив при этом расписку следующего содержания:

РЕКОНСТРУКЦИЯ – 1

исх.№ 134.65

СЕКРЕТНО

начальнику ИТУ УЖ 3417 МВ

п-ку милиции Коржову А.С.

РАСПИСКА

Дана в том, что, в связи с возникшей необходимостью, на неопределенный срок, из архива вещественных доказательств (уг. дело № 22\48 от 21.6.34 т.) изымается вещественное доказательство (инв.№ 415–421), представляющее собой 8 (восемь) тетрадей объемом 54 (пятьдесят четыре) листа каждая.

12.9.61 г. к-н УКГБ г. Москвы

Лучко Р.Д.

С копией этой расписки звено Трусова, вернулось в Москву, и лейтенант Трусов тут же сделал запрос в УКГБ столицы с целью узнать дальнейшую судьбу дневников Альберштейна.

Неделю спустя, он получил ответ, суть которого сводилась к следующему: ни о каких дневниках ученого Московскому УКГБ неизвестно, никто никаких сотрудников данного учреждения в лагерь под Воркуту не посылал, и вообще – среди личного состава органов госбезопасности города Москвы капитан Лучко Р. Д. не значится.

По личному указанию Трофимова, который, прочитав отчет Трусова о проделанной работе, заинтересовался этой историей, дело о дневниках Альберштейна было выделено в отдельное производство.

Была создана группа во главе с Трусовым, в задачу которой входило выяснение дальнейшей судьбы тех, кто работал в спецлаборатории в Хальмер-Ю в период с 1936 по 1938 годы и мог иметь сведенья об изобретении Альберштейна, получившем, в дальнейшем название: объект № 201-БИС.

После кропотливой работы в архивах Академии Наук СССР таковых насобиралось тринадцать человек.

Как пошутил тогда Трусов – “чертова дюжина умников”.

По полученным адресам их нынешних мест жительств, к ученым были направлены сотрудники группы Трусова с соответствующими документами, дававшими право задавать любые вопросы по поводу интересовавшего их объекта.

Но тут оказалось, что среди тех, кто вошел в “чертову дюжину”, вдруг резко повысилась смертность. При чем повысилась она сразу же после запроса Трусова в УКГБ Москвы о судьбе тетрадей Альберштейна.

Пока группа растеряно металась от одного ученого к другому, в течение десяти дней двое из них стали жертвами ДТП, один бесследно исчез, а трое были попросту убиты неизвестными лицами.

Как только стало ясно, что ведется целенаправленное уничтожение свидетелей, Трусов связался с Трофимовым, и тот по линии МВД во все города, где проживали интересующие Контору ученые, разослал указание: любой ценой обеспечить их безопасность.

Однако неведомый враг тоже не дремал, и, к тому моменту, когда местными РОВД были приняты соответствующие меры по охране членов “чертовой дюжины”, их, из тринадцати, в живых осталось только четверо.

И вот тут Трусова ждал жестокий удар. Никто из этой четверки ничего по поводу объекта № 201-БИС сказать не мог. По их словам, этим объектом занималась только лаборатория профессора Нестерова, сотрудники которой, вместе со своим руководителем, погибли во время пожара в 1938 году.

Казалось, что расследование на этом и закончится, но лейтенант Трусов уже не раз доказывал, что он не из тех, кто так легко сдается. По его указанию, ученых допросили о родственниках Нестерова и других сотрудников его лаборатории. После чего группа снова разъехалась по всему Советскому Союзу, по крупицам собирая интересующие их сведенья.

В конце-концов, удача им все же улыбнулась. В поселке Гусиноозерск под Улан-Удэ нашелся сын Нестерова, Тимофей. Доставленный в Москву специальным авиарейсом, он рассказал много интересного о научной деятельности своего отца, в том числе, и о его работе по исследованию объекта № 201-БИС.

РЕКОНСТРУКЦИЯ – 2

выдержки из свидетельских показаний Нестерова Т.Р.

- ”…Я в ту пору в Москве учился, в МГУ учился, на биологическом факультете, поэтому дома бывал только во время летних каникул. Отец на этом особенно настаивал, говорил, что вместо того, чтобы водку пить да девок тискать, лучше мне в его лаборатории стажироваться…”;

- “…Ну конечно, лаборатория была жутко секретная. Там охраны человек сто было, не считая надзирателей. Вышки, проволока колючая, ну и прочее, чтобы подопытные не сбежали. Но мой отец там на особом положении числился, так что меня везде без вопросов пускали…”;

- “… Про объект № 201-БИС? Ах о Фоньке! Его вся лаборатория Фонькой звала. Не знаю, откуда это пошло. Его отец в одном из лагерей нашел, когда ездил за новой партией материала для опытов… О Фоньке можно говорить бесконечно Его же сам Альберштейн создал, своими руками…”;

- “… Что из себя представлял? так сразу трудно объяснить… Представьте себе живую каплю ртуть, диаметром с полметра, только это была, конечно, совсем не ртуть… Да-да, именно живую! Она двигалась, меняла цвет, росла, питалась и даже могла на отдельных участках изменять свою плотность. Например, когда Фонька хотел есть, он отращивал на концах своих ложноножек твердые коготки и пощелкивал ими друг о друга…”;

- “… А что вас так удивляет? Конечно он питался, как и всякий живой организм. Правда ел только живую органику. Сначала мы его крысами кормили, но запас их быстро кончился, и Фонька “впал в спячку”. То есть, утратил объем до первоначального и почти перестал реагировать на внешние раздражители. Потом кто-то предложил использовать для его кормления отработанный опытный материал, и Фонька сразу ожил…”;

- “… Он такой потешный был. С ним, как со щенком, вся лаборатория возилась. Выпустят, бывало, его из аквариума, он и перетекает от одного предмета к другому, ощупывает, на столы карабкается… Только после того, как у Фоньки сменили рацион, его обязательно перед выгулом кормили. А то ведь пару раз было, что он с голодухи на сотрудников бросался…”;

- “…Чем отец занимался? в основном – ФПС. Это фиксированный приобретенный сигнал, сокращенно. Вы же наверняка в школе проходили, что если на человека воздействовать звуком определенной частоты, он впадет в беспричинное паническое состояние, которое, с прекращением такого воздействия, тут же исчезает. Так вот, отец разработал несколько комбинаций неслышных ухом сигналов, так называемых АККОРДОВ, которые вызывали у человека состояние паники, агрессии, или, например, благодушия, и это состояние не исчезало у подопытных довольно длительное время, от нескольких часов до нескольких дней… Кроме того, в лаборатории отца был разработан сигнал, который назвали эхолотом мозга. Посланный узким пучком, сигнал входил в своеобразный резонанс с мозгом подопытного и, отражаясь, нес в себе подробнейшую информацию об этом мозге. На основании полученных данных, можно уже было посылать подопытному, так называемые сложноподчиненные сигналы, способные заставить его совершать какие-либо действия: сесть, лечь, идти за источником сигнала… При этом подопытный контроля над собой не ощущал, хотя объяснить, почему он выполняет те или иные действия, не мог…”;

- “… Отец и на Фоньку пытался воздействовать этими сигналами. Только не совсем результативно. Точнее, результаты все же были, но, чаще всего, совсем не те, которые можно было ожидать. На большинство сигналов Фонька реагировал пассивно. Пробежит по нему этакая мелкая рябь и все. Но под воздействием некоторых из них, он вдруг начинал двигаться или пронимал форму чего-либо. Гигантской реторты, например, или, скажем, настольной лампы. При чем лампочка в лампе – горела! Можете себе такое представить?!

Вообще-то он и без сигнала мог принимать форму какого-нибудь предмета. Однажды он отрастил себе шнур с телефонным штекером на конце и сунул его в розетку для телефона. “Насмотрелся” наверное на сотрудников лаборатории, которые во время проведения некоторых опытов отключали телефоны от сети…”;

- “…Накануне пожара Фонька уже частенько самостоятельно принимал какую-нибудь форму. И, что интересно, он никогда не копировал живое существо. Отец говорил, что Альберштейн каким-то образом запретил Фоньке это делать. После смерти профессора сохранился серебряный свисток необычной формы с его личным вензелем, и отец считал, что Альберштейн с помощью этого свистка (отец называл его “манок”), мог закодировать Фоньку на выполнение любого, сколь угодно сложного задания. Профессор в своих записях приводил примеры некоторых комбинаций сигналов, но после одного неудачного опыта, в ходе которого чуть не погиб один из сотрудников лаборатории, отец отказался от дальнейших попыток воспользоваться “манком”. Записи, как оказалось, были зашифрованы…”;