Горан Скробонья – Кьяроскуро (страница 11)
Никто не смог выдвинуть связное предположение, которое объяснило бы это.
Их догнал доктор.
– Итак, я обо всем договорился. За девушкой присмотрят до завтра, пока мы не придем, чтобы оценить ее состояние и, возможно, получить ответы на твои вопросы, Эдмунд. Встретимся… в одиннадцать?
– В одиннадцать, – мрачно подтвердил Рид.
Вот только в одиннадцать девушки в лондонском госпитале не оказалось.
Мур был в ярости, потребовал вызвать персонал, которому доверил на ночь пациента без сознания. Его едва успел успокоить Фредерик Тривз – он увел друга в свой кабинет, оставив Рида разговаривать с медсестрами и начальником смены. Глишич на этот раз приехал без Миятовича: дипломат сказал, что ему нужно срочно подготовиться к аудиенции у королевы в Букингемском дворце. Но писатель заподозрил, что это был лишь предлог: Чедомиль устал от волнений и полицейских загадок. Когда Глишич остался один в широком вестибюле больницы, он нерешительно подошел к массивной двери с двойным стеклом и через нее попал в небольшой ландшафтный сад с живой изгородью, раскидистым платаном посередине, двумя скамейками и маленьким каменным фонтаном, который сейчас не работал. Из-за туч выглянуло солнце и осветило зеленый оазис в центре внушительных размеров здания. Глишич остановился у куста, заложил руки за спину и, закрыв глаза, поднял лицо к небу.
Его не удивило, что молодая проститутка, которую вчера вечером хотели вместо принцессы Каролины обменять на проклятую записную книжку, похоже бесследно исчезла. С самого начала расследования он вместе с коллегами постоянно заходил в тупик, решал мелкие головоломки и тут же находил более крупные, более сложные, более загадочные. Возможно, ему следует признать поражение, послать телеграмму королю, который после отречения переехал в Вену, и сообщить, что его вера в способности и находчивость бедного писателя и переводчика оказалась необоснованной. Быть может, это работа для Тасы Миленковича, бывалого полицейского и непревзойденного следователя. Он стал бы гораздо лучшим помощником Риду и Аберлину.
Мысль о Тасе напомнила Глишичу устрашающе пророческие слова Савановича.
Писатель вздрогнул, открыл глаза, посмотрел, откуда донесся звук, и ахнул от удивления.
– Из-звините, если нап-пуг-гал в-вас, – ответило самое странное существо, которое Глишич когда-либо видел. – Я з-знаю, что выгляжу жу-утко для люб-бого нормального человека…
Перед ним предстала отвратительная пародия на человека: худощавое тело в плаще, скрывающем искривленный торс и скрюченные плечи. Лицо из лихорадочного кошмара: глаза, запавшие под выпирающую лобную кость, огромные скулы, пухлые кривые губы, отвратительный нарост и жалкие остатки волос на голове.
Хотя Глишич онемел от страха, он все же вспомнил слова Алистера Мура, сказанные во время поездки в лондонскую больницу, на которые тогда не обратил особого внимания. Это и есть Человек-слон? Писатель пригляделся к странному мужчине и заметил в воспаленных темных глазах блеск ума и бесконечно глубокую печаль.
– Хм. Да… – Он протянул руку, чтобы поприветствовать собеседника. – Меня зовут Глишич. Приятно познакомиться.
Как только он произнес это, собственные слова показались такими глупыми, но существо перед ним скривилось в попытке благодарно улыбнуться и принять протянутую руку огромной деформированной кистью.
– Я… Дж… Джозеф… М-м-меррик! Как в-вы?
Молодому человеку удалось по-настоящему растянуть губы в улыбке, и вместо пародии на человеческое лицо писатель увидел трогательную трагедию непостижимых размеров.
– Вы… живете здесь, не так ли?
Джозеф Меррик осторожно и едва заметно кивнул. Писатель понял, что наросты на черепе Меррика настолько велики, что при резком движении он рисковал потерять равновесие и рухнуть на каменную дорожку больничного сада.
– Вы, должно быть, вышли подышать свежим воздухом? Честно говоря, я тоже. Если не против, можем вместе немного посидеть.
Молодой человек посмотрел на скамейку у высохшего фонтана и галантно указал на нее рукой, в которой держал трость.
– Похосле в-в-вас-с, господин!
Писателю понадобилось еще несколько фраз, чтобы научиться разбирать странные звуки, которые Меррик издавал, и соединять их в слова и предложения. Парень выглядел крайне одиноким и не привыкшим к тому, что незнакомцы могут быть к нему добры. Пока они сидели под палящим апрельским солнцем, он рассказал увлекательную и трогательную историю.
Меррик родился обычным ребенком в Лестере двадцать шесть лет назад. От матери, Мэри Джейн Меррик, он узнал, что, когда ему исполнился двадцать один месяц, у него начали опухать губы, а на лбу появилась костяная шишка, которая позже превратилась в нечто похожее на хобот слона. Когда Меррик немного подрос, оказалось, что его левая и правая руки разного размера, а ступни слишком большие. Что еще хуже, в детстве он упал и повредил бедро, в результате чего навсегда остался хромым. В его семье существовало поверье, что эти уродства вызваны тем, что во время посещения ярмарки его беременную мать напугал слон.
Несмотря на отталкивающую внешность Меррика, мать заботилась о нем. Она сама была инвалидом, но родила еще троих детей, двое из которых умерли в младенчестве. В 1873 году она скончалась от пневмонии, и это стало страшным ударом для Джозефа. Отец женился во второй раз, и мачеха не проявила снисходительности к пасынку. Удивительным образом настолько изувеченный Джозеф сумел устроиться на работу в табачную лавку, но правая рука вскоре стала слишком большой, чтобы скручивать сигары. Отец получил для него разрешение на продажу перчаток по домам, но Меррик почти ничего не смог заработать, потому что потенциальные покупатели пугались и испытывали отвращение к его внешнему виду. Отец и мачеха отказались содержать Джозефа, поэтому в семнадцать лет он попал в дом престарелых в Лестере, где с ним обращались крайне сурово.
Меррик понял, что из этой ситуации для него есть только один выход. На него и так постоянно пялились незнакомцы – так почему бы не начать просить у них за это деньги? Он нашел импресарио, который отвез его в Лондон и стал показывать в пабе через дорогу от Лондонской больницы, где его и нашел Фредерик Тривз. Остальную часть истории Глишич знал благодаря Муру, но все равно удивился подробностям, услышанным от Меррика. Тот рассказал их в своей странной манере, своим голосом, искаженными словами, которые, опять же, не могли скрыть его искренности и ума. Многие добрые люди после письма, отправленного мистером Карром в «Таймс», позаботились, чтобы покрыть расходы больницы на пребывание Джозефа. Среди них была актриса Мадж Кендал: она помогала собирать средства и часто присылала подарки, одними из любимых у Меррика стали ее фотография и новое изобретение – граммофон. Он никогда не встречался с миссис Кендал, но хорошо помнил краткий разговор с прекрасной подругой доктора Тривза, миссис Лейлой Мэтьюрин. Джозефа навещала даже принцесса Уэльская и каждый год посылала ему рождественскую открытку.
Глишич спросил, как Джозеф проводит свои дни здесь, в окружении медицинского персонала и пациентов. Меррик объяснил, что ему нравится создавать макеты известных мест и что его любимая миниатюра – репродукция Майнцского собора, которую он хранит в своей комнате в подвале рядом с фотографией миссис Кендал. Для необычного пациента сделали специальную кровать, чтобы он мог спать в вертикальном положении, а комнату оснастили всем необходимым – за исключением зеркала.
Меррик с восхищением рассказал, как доктору Тривзу удалось с помощью миссис Кендал сводить его в Королевский театр на Друри-Лейн, как он из личной ложи смотрел рождественскую пантомиму, как выступление его очаровало и наполнило благоговением. Джозеф трижды покидал Лондон на каникулы, провел несколько недель в сельской местности. Он поехал на поезде, один в пустом вагоне, остановился в Фосли-холле, поместье леди Найтли в Нортгемптоншире, где его поселили в домике егеря. Он целыми днями гулял по лесу на территории усадьбы и собирал полевые цветы. Глишича тронула эта история: как же мало нужно человеку, от которого отвернулся мир, чтобы познать счастье. Немного доброты и человечности могут исцелить даже самые тяжелые душевные страдания.
Тут писателя осенило.
– Мистер Меррик… вы слышали ночью что-нибудь необычное, когда находились в своей комнате в подвале?
Человек-слон покосился на аккуратно подстриженную вечнозеленую изгородь и задумался. Затем повернулся к Глишичу.
– М-мхало, я п-пытался уснуть…
– И?
– Мне надоело э-это слышать…
– Что?
– Нечто такое… Шахаги. М-м-медленные, с-с-спокохойные шахаги.
– Вот ты где!
Глишич обернулся на глубокий баритон и увидел у дверей сада мужчину средних лет с опрятной бородой, усами, в жилете и рубашке, но без пиджака. А позади стоял Алистер Мур и смотрел на беседующих у фонтана Глишича и Меррика.
– Медсестра Рейчел очень расстроена, Джозеф! Она пришла сменить постельное белье и обнаружила, что комната пуста!
Мужчина вошел в сад и остановился в паре шагов от скамейки. Глишич поднялся.
– Фредерик, позвольте представить вам мистера Глишича, – сказал Мур. – Он был со мной и детективом Ридом, когда мы привезли сюда ту несчастную девушку.