Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 64)
– У вас есть программка?
– Нет.
От сухого тона, каким она мне ответила, я еще сильней приуныл и больше не отваживался даже взглянуть на нее. Господин справа от меня читал газету; я заглянул в нее и смог узнать, как шли дела в Конго. Но тут раздались три ритуальных удара молотком. Свет в зале потух, а вместе с ним рассеялось и зеленоватое сияние вокруг зрителей.
Занавес поднялся. На сцене царила темнота. Несколько прожекторов устремили туда свои лучи. Сперва они были слабыми, цвет их менялся. При красном свете сцена напоминала вход в преисподнюю. При зеленом – кладбище. При белом появились четыре стены большой залы, а также мебель в стиле барокко и большое зеркало в золоченой раме в центре задника. Послышались удары в дверь, которая располагалась с левой стороны. Из противоположной кулисы вышел слуга и пересек залу. Он был одет по французской моде XVII века.
– Это Лепорелло! – шепнул я Соне, не сдержавшись.
– Я уже поняла.
Лепорелло изображал спешку и повторял:
– Сейчас! Да потерпите же, черт побери! Сейчас, говорю! – Он открыл задвижку на оконце и добавил: – Вот дьявол!
И вышел в левую кулису. Сцена осталась пустой, огни мерцали. Лепорелло возвратился, следом за ним шла старуха, которая пыталась обнять его.
– Сынок мой любимый! Кровинушка моя! Ах, сынок, сынок, сынок ты мой! Как рада я увидать тебя! Ведь ты исчез из родной Севильи почитай на пятнадцать лет.
Лепорелло с трудом оторвал ее от себя:
– Ладно, ладно, старая, довольно. Чего вам надобно?
– Дай я тебя пощупаю, плут ты эдакий! Каким же красавцем ты заделался! На пользу тебе пошли чужие земли! Да еще с таким хозяином… Я по чистой случайности узнала о твоем возвращении. Проходила мимо, гляжу – балкон приоткрыт. Ну, думаю, кто же, если не хозяин, осмелится тут что-нибудь тронуть. Вот и решила поздороваться с вами. А на вид-то какой здоровяк, пропади ты пропадом! И упитанный! А где ж Дон Хуан будет?
– Нету его.
– Мне б и на него хоть одним глазком взглянуть! А уж переполох-то начался нынче утром, когда узналось, что он снова в Севилье!
– Когда же об этом стало известно?
– Ох, трудно сказать… Пошел слушок, и люди-то пронюхали, что так оно и есть. Да какой слушок! Замужние сеньоры в обморок попадали, девицы чувств лишились, мужья тревогу забили и разом кинулись укреплять запоры, так что в Севилье все замки и задвижки мигом из лавок разошлись.
Лепорелло застыл, уперев руки в боки, спиной к зрителям; розовый свет озарял его плечи, и на задник падала от него длинная, пляшущая тень.
– Ну говорите, кто вы такая и что вам от нас надобно! Мы-то вас не звали, сколько я знаю.
Старуха сделала несколько мелких шажков вперед. Казалось, на лице ее слишком много грима и лежит он грубыми слоями – такую технику в былые времена применяли некоторые живописцы. И лицо ее при ярком свете походило на маску.
– А я считаю себя званой повсюду, ежели чую, что могу сгодиться. И вам еще, ох, как понадоблюсь. Потому-то нынче поутру проскользнула я в некий знатный дом, где сохнет от любви девица… Ах, милый мой, вот уж ягодка, вот уж перепелочка!
– Здесь о девицах лучше не упоминать!
– Ой, коли услышит твой хозяин, как она мила да как тоскует, сразу захочет повидать ее.
– Ничего он не услышит! Он велел никого к себе не допускать.
– Подумаешь – велел!
– Дон Хуан прибыл инкогнито.
– Чего ты мелешь!
– А чего слышите.
– Вот так да! Значит, не повезло севильянкам! Ведь за твоим хозяином идет такая слава…
– Все наветы и клевета. Так что отправляйтесь-ка восвояси подобру-поздорову.
Он принялся подталкивать ее к двери. Старуха сопротивлялась, цеплялась за Лепорелло. Но борьба была ненастоящей, беззлобной.
– Да уймись ты, проклятый! Разве не знаешь, как надо обращаться с почтенными сеньорами? Ведь я, да будет тебе известно…
Старуха принялась изображать из себя даму. Потом ухватила свою клюку так, словно это была шпага, и начала ею размахивать. Длинная тень ударом хлыста метнулась к заднику.
Лепорелло приблизился к старухе и что-то тихо шепнул на ухо.
Старуха подпрыгнула от изумления:
– Кто тебе такое наплел?
– А это уж мое дело.
– Напраслина! Про беззащитную женщину все можно сказать! Клянусь крестом святого Андрея…
– Оставьте в покое святых и послушайте меня. Вот серебряная монетка, она будет вашей, если вы сообщите кое-что о некоей даме… Я дал промашку и не успел разузнать, что надо.
– О дамах я знаю все. Давай деньги…
– Сперва сведения.
– О ком угодно?
– Когда хозяин мой покидал Севилью, он женился.
– Так ты о сеньоре толкуешь?
– Что с ней?
Старуха поднесла к виску указательный палец правой руки:
– Совсем сбрендила.
– Ее держат взаперти?
– Да нет. Она тихая. Правда, назад тому лет десять… Нет, лет двенадцать, такое было…
– Вот об этом я и хотел бы знать.
– Сесть-то мне позволишь аль как?
– Вот стулья, выбирайте.
– А глоток водички? Иль лимонада, будь милостив! Весна нынче ох какая жаркая!
– Вот кувшин.
Старуха усаживалась с великими церемониями и кривляньями. Лепорелло стоял перед ней, покачиваясь на носках.
– Ну же, красавчик, налей мне лимонада. Я совсем выдохлась. Жара-то, жара какая…
Лепорелло налил ей лимонада. Старуха продолжала:
– Так вот. Той даме взбрело в голову объявить войну нам – всем, кто занят моим ремеслом. И вздумалось ей ходить по веселым заведениям и спасать распутных девиц! Была она богата, и в доме у нее жилось куда как хорошо, ну девушки-то и шли за ней, так что настал такой день, когда в севильских бардаках, тайных притонах и тавернах, да и в прочих славных местах не осталось женского полу, если не считать старых потаскух, которые уж и в Бога перестали веровать. А в этом доме устроилось что-то навроде монастыря. Только и делали они, что восхваляли Господа да творили милосердные дела! Врать не стану, но душ триста здесь разместилось. Все углы позанимали.
Лепорелло полусидел на углу стола и покачивал ногой в такт словам старухи.
– Не так уж и много для Севильи.
– Я ж сказала, что врать не хочу. Но приспичь кому в ту пору, ни одной веселой девицы во всем городе не сыскал бы. Мало того, взяли они в привычку ходить вместе с сеньорой к городским воротам, и стоило показаться там деревенской девушке, недурной на вид, тотчас ее наставляли в вере и вели к себе. А ночами на улицах подбирали беспутных женщин. И выслеживали любовниц знатных господ и обращали их… Так что, парень, настали такие времена, что в Севилье и согрешить-то стало не с кем – хоть сам себя пользуй! А уж что говорить о молодых господах! Ох, несладко им пришлось! За всякой юбкой ястребами кидались… В те дни даже мне работенка нашлась!
– Быть того не может, чтоб сводня когда без дела оставалась!
– Да я о другом. О том, чем девицы занимаются. И для нас настало бабье лето. Дальше – хуже! Какие скандалы пошли! Девушки из хороших семей беременели, и содомиты… Что тут говорить! Чего только не было: на благородные дома нападали, монахинь умыкали, насиловали… Юнцы да холостяки в стаи сбивались и выслеживали добычу… Так что пришлось вмешиваться церкви, и сеньору призвали в трибунал. В защиту свою она твердила о милосердии, о том, что вершит эти дела на свои деньги, что поступает по-христиански и следует святым заветам. А кончилось все вот чем: почтенные матроны, матери семейств, сошлись и порешили идти к коррехидору… Потом дом этот взяли штурмом, все здесь покрушили и вытащили раскаявшихся девиц, чтобы отправить на прежние места, где им быть и полагалось… Ох и повеселилась Севилья в ту ночку!
– А сеньору? Тоже куда-нибудь отправили?
– Сеньору тронуть не осмелились, потому что она пригрозила: муж ее убьет всякого, кто ее хоть пальцем коснется. О Дон Хуане-то уж шла молва…