– Да, только Адам-то твой простофиля. И знает он то, что Бог ему знать позволяет, а на то, что Бог от него таит, Адам глаза закрывает. – Змея растянулась, и язык ее мягко коснулся Евиной щеки. – У Господа есть одна тайна, – шепнула она. – Вам, детям света, тайна сия неведома, а нам, тварям подземным, давно открыта. Нам-то Господь является совсем в ином обличье. Мы созерцаем Его, когда Он спускается в недра земные – проведать схороненные там сокровища, серебряные да золотые жилы. И тут-то уж Господь неулыбчив. Тут-то Он дает волю своим тревогам и говорит громогласно, словно никто Его там не может услышать. Да вот мы-то, подземные твари, слышим Его, потому что слова Господа подхватываются металлами и доходят до наших нор. Так и проведали мы тайну Господа.
– Открой же, открой ее мне! – взмолилась Ева, не подумав о том, чего просит.
– Нет, ты проговоришься мужу.
– Что ты! Как раз наоборот, ничего я так не желаю, как иметь от него какую-нибудь тайну – что надо от него утаить! Тогда мне будет проще им вертеть, а то он такой гордый и суровый. Ах, поверь, будь у меня в руках какой-нибудь секрет, я бы помыкала Адамом как хотела.
– Но, послушай, наверно, так поступать негоже. Ведь он – Адам. – Голос змеи зазвенел от восхищения.
– А я Ева! Разве не так? Да, я явилась в мир чуть позже, но хуже от того не стала.
– Да уж!
– Только он в этом сомневается. А если бы у меня был свой секрет, от его сомнений не осталось бы и следа. А уж если бы я знала тайну самого Господа!.. Тут я бы нос-то задрала.
Змея притворилась, что колеблется:
– Надо подумать, надо подумать…
И заскользила прочь по ветвям. Ева кинулась было вдогонку, громко звала змею и всполошила сверчков и скорпионов, прервав их послеобеденный сон, так что они спросонья и невпопад запели свои песни.
Назавтра в тот же час Ева была на прежнем месте. Она украсила шею веточками кораллов, а уши – изумрудами. Ева слегка сердилась на Адама, который полагал лучшим украшением цветы. «Ты так говоришь по одной причине – тебе не хочется добывать для меня кораллы и изумруды, а цветы тебе нравятся, потому что они всегда под рукой. Вот я и думаю: разве я не заслуживаю, чтобы муж мой ради меня постарался?»
Змея появилась очень скоро. Она сказала: «Какая ты красивая, Ева!» – и, извиваясь, поползла дальше по тропке. Но Ева, конечно же, ее окликнула. Она принесла молока какого-то растения в тыквенной плошке и пригласила змею разделить с ней завтрак. Сначала они кое о чем поболтали – о том, как идут дела у Евы с Адамом, и Ева принялась рассказывать, рассказывать, пока речь не дошла до интимных подробностей. А так как она вознамерилась вытянуть из змеи секрет Бога, то нарочно разоткровенничалась:
– Прекраснее всего то, что я чувствую и свое наслаждение, и Адамово, а он, по его словам, мое. Словно мы – не два отдельных тела, а одно-единственное.
– Ах, и у меня с моим змеем то же самое.
– Ну да?
– Точно. И все, кого я ни спрашивала, говорят то же, словно сговорившись. Так и должно быть. – Тут змея опять коснулась языком Евиной щеки и прошептала ей на ухо: – Но могло быть и лучше.
– Правда?
– Куда как лучше, если бы Господь не украл у нас часть наслаждения.
– Что ты говоришь!
Змея сделала вид, что готова прикусить себе язык.
– Ой, прости! Я ведь ничего не хотела тебе говорить. И проговорилась! Коснулась-таки секрета Господа.
Ева поднесла ей тыковку и дала напиться. Потом спросила, нравятся ли змее ее кораллы и изумруды, и если нравятся, она готова подарить их ей.
– Я ничего не скажу Адаму, – бросила она, приглаживая волосы. – Тайна останется между нами.
– Ах, она уже стольким известна!
– Я думала, что ее знаешь только ты одна.
– Да нет, ее знают все подземные твари.
– Ну, тогда мне все откроет гадюка. Она уж вон сколько дней вокруг меня вьется – хочет заговорить. Видно, тоже из-за этого самого.
– Брось, гадюка не знает и половины моего. Я-то лучше всех осведомлена. По правде сказать, только мне одной открыта вся тайна Бога от начала до конца. Все очень просто. Как я уж сказала тебе, Он крадет у нас часть наслаждения. И делает это, потому что не может иначе. Он подпитывается нашей любовью, как ты – картошкой, а я – орехами. А не будь у Него любви…
– Не будь у Него любви… Что тогда?
– Не знаю. Думаю, Ему пришлось бы умолять нас…
– Чтобы Господь молил нас о чем-то?
Змея заговорила решительней:
– Да, именно умолять. А тогда посмотрим, дадим мы Ему что-то иль нет…
– А нам-то от того какой прок?
И тут Сатана чуть не совершил роковую ошибку. Он хотел сказать: «Власть», но вовремя поправился:
– Большее наслаждение. Неизмеримое наслаждение, как то, что получает Бог. Достаточно вам с Адамом отказаться отдавать Ему ту любовь, что исходит от вас, достаточно вам замкнуться в себе и радоваться собственному наслаждению, забыв о других, и мы, женщины, станем много краше. Ведь мы хорошеем именно от наслаждения. Разве ты не заметила, что, если твой мачо утомлен и быстро засыпает, на другое утро ты не так счастлива?
– Адам до сих пор никогда себя не ронял…
– Ах, погоди судить… Мужчины, когда устают, предпочитают спать. Но принадлежи наслаждение только нам, женщинам, мужчины не чувствовали бы усталости, ведь если нам оно дарит красоту, им оно дает силу.
– Интересно…
Вдруг Ева заторопилась. Она вспомнила, что ее ждет Адам, и подарила змее тыковку с остатками молока. Змея поблагодарила и уползла.
В ту ночь Ева загородила вход в пещеру кучей сухих веток.
– Зачем ты это делаешь?
– Мне пришло в голову, что так мы будем совсем одни.
– Одни? О чем это ты?
– Одни – ты и я. И луна не станет нас освещать, и…
Адам уселся на пол.
– Ты ведь знаешь, что в этот час все Мироздание отдает себя любви, а мы здесь впитываем этот чудесный поток и дарим его Господу… Раньше я знал, что значит быть одному. Теперь одиночество невозможно, а кроме того – достойно осуждения с моральной точки зрения.
Ева состроила недовольную гримаску.
– Ты любишь меня не ради меня самой. Тебе важней дальний трепет какой-то звезды, чем кровь в моих венах. Ты соединяешься со мной из послушания, а не потому, что я тебе нравлюсь. Ты делаешь это будто по обязанности.
– Я делаю это, поточу что Господь указал мне, что именно так я должен любить тебя, и потому что в моей любви к тебе сокрыта вся земная и небесная любовь.
– А мне нет дела ни до небес, ни до земли. Меня интересуешь только ты. – Адам нахмурился:
– Что ты мелешь! Чтоб я больше не слыхал подобного вздора!
В полумраке пещеры Ева принялась всхлипывать. Она отбежала в угол, легла, а когда Адам подошел и хотел приласкать ее, отказалась принять его ласки:
– Нет. Сегодня – нет.
– Но, жена!
– Нет, Адам. У меня голова болит.
– Но что же завтра скажут все они?
– Ах, тебе важно только это! Что скажет завтра твой Господь? Что скажут соседки-иволги, белки из ближнего леса и форель в пруду? А до меня тебе дела нет?
Ева совсем взбеленилась. Адам в отчаянии забился в дальний угол пещеры и оттуда слушал, как плачет Ева, и у него душа разрывалась на части. Он вышел из пещеры, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Иволга-соседка, белки из ближнего леса, форель из пруда подступили к нему с расспросами:
– Что-то случилось сегодня ночью, Адам?
– Ничего. У Евы немного болит голова.
Из ночной тьмы миллионы влюбленных глаз задавали ему тот же вопрос. Адаму стало стыдно, и он вернулся к Еве. Ева то притворялась спящей, то повторяла отказ.
– Только если…
– Что?
