Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 44)

– Когда она станет уходить, я поспешу за ней, а ты проверь, не выкинула ли она письмо.

Мессу служил толстый священник. Потом на амвон поднялся второй падре, еще толще первого, и принялся осыпать проклятиями весь белый свет, уступчивую людскую плоть и самого дьявола. Зычный голос грохотал над головами прихожан и заполнял собой весь храм. Верующие не отрывали от него глаз. Все, кроме Эльвиры – наставления падре ее словно и не касались. Хотя, вполне возможно, девушку смущали картины, нарисованные священником, ведь он говорил без обиняков, называл вещи своими именами и, ведя речь о грехах, демонстрировал полное знание дела и большой опыт. Так что дьяволу не было нужды вмешиваться. Видно, слова падре невольно способствовали исполнению моих целей, разжигая воображение Эльвиры.

Проповедь длилась долго, Эльвира сидела неподвижно и, кажется, ничего вокруг не замечала, так что, если бы не дуэнья, не подошла бы и под благословение. Когда же она собралась покинуть храм, я двинулся вперед, чтобы увидать, как она выходит, и чтобы снова предстать перед ней. Четыре пары пылающих гневом глаз охотно уничтожили бы меня, но в глазах Эльвиры я заметил ожидание. Своим же взглядом я желал внушить ей лишь одно: «Ты будешь моей».

Было еще рано. Синее небо Севильи пересекала стая голубей. Яркое солнце и белизна стен делали тени более темными, почти черными. До меня донесся аромат жасмина, но рядом со мной расположились нищие, распространяя свой неистребимый запах. Тут из храма вышел Лепорелло и, одной рукой зажав нос, другой протянул мне что-то. На ладони моей оказалась кучка бумажных обрывков. Я взглянул на них и швырнул по ветру.

– Следуй за мной.

– Домой?

– Да. У нас есть дело.

Я заперся в мрачной зале с покрытым сверкающей плиткой полом, снял куртку, расстегнул ворот рубашки и закатал рукава. Становилось чертовски жарко, и мозг работал вяло, словно желая отдохнуть, выключиться и отдать тело во власть одних лишь ощущений. Я велел принести чего-нибудь холодного, и была подана ледяная вода с анисовкой, которая помогла мне взбодриться. В голове начало проясняться, но тело давила усталость. Я прилег на диван, чтобы рассудок поработал покойно, и тотчас заснул. А когда проснулся, уже миновал полдень. Вокруг на цыпочках кружил Лепорелло. Услыхав, что я шевельнулся, он подскочил ко мне:

– Вот, принесли пакет.

Я разорвал обертку. Внутри лежали ключ и какие-то бумаги. Донья Соль прислала мне план дома, на нем был обозначен путь к спальне Эльвиры, имелась и приписка:

Эльвира поведала мне, что в церкви увидала мужчину, краше которого нет на свете. Это был ты? Благодарю! Я сказала, что тот мужчина, надо полагать, предназначен ей судьбой, и глаза ее вспыхнули надеждой. Не обмани меня! Полагаю, все легко уладится и можно будет отыскать сговорчивого священника, который вас обвенчает. Как бы мне хотелось при том присутствовать! Ты позволишь? Клянусь: увидав тебя счастливым, я обрету силы для своей жертвы. Напиши ей, Хуан, нынче же напиши, пусть твой слуга в час молитвы доставит письмо прямо к моему окну, я сама положу его Эльвире на подушку. Объясни ей, что в церкви был ты.

Ах, простодушная донья Соль!

Теперь я знаю, что все женщины спят и видят, как бы поспособствовать чужой любви, обожают устраивать тайные свидания и помогать двум любящим еще сильней любить друг друга; но тогда-то мне почудилось, что супруга дона Гонсало проявляла чрезмерное великодушие и что она очень уж поспешно двигалась вперед по дороге, ведущей к святости. Я поклялся в душе не разочаровывать ее, а так как письмо подстегнуло мое воображение, я тотчас набросал несколько строк для Эльвиры:

Как это письмо добралось до тебя, так я доберусь в одну из ближайших ночей до губ твоих. Я дам тебе свободу. Дон Хуан.

Я вручил письмо Лепорелло, сопроводив нужными указаниями.

– Это для той, вчерашней, хозяин?

– Стоит ли о ней вспоминать? Нет, для другой, но из того же дома.

– Так быстро проходит любовь?

– Трудно ответить в общем и целом. Та любовь умерла, едва родившись, скорей всего, и завтрашняя дольше не протянет, хоть тут я рискую…

И тотчас в мозгу моем сверкнул луч, я осекся. Я рисковал, мне угрожала женитьба. Ведь мое доброе сердце не позволит мне покинуть соблазненную Эльвиру, моральные устои приведут меня к алтарю, даже если сердце остынет. Брак был одним из условий игры, в которую я готов был ввязаться, и правила игры следовало либо целиком принять, либо с ходу отвергнуть, без оговорок и уверток. До сей поры справедливость была на моей стороне, но если я соблазню и брошу Эльвиру, у Командора появятся веские основания считать меня виноватым, он будет вправе назвать меня подлецом и плюнуть мне в лицо.

И все же что-то подсказывало мне: игра не была чистой, и я, поддаваясь ей, своей волей шел в ловушку, притворяясь слепым. Иначе говоря, мы либо принимаем условности, либо глядим правде в глаза и подрываем установленный порядок. Это я понял еще в Саламанке, когда плоть моя пребывала в невинности, а дух еще не дерзнул возмутиться против Всевышнего; уже тогда мне нравилось докапываться до основ общепринятых истин и убеждаться, что они лишены внутреннего стержня и зиждутся на фундаменте из нелепых правил, голословных утверждений. «Грешно совращать девицу, – говорил нам профессор, – ибо это будет действием, совершенным против воли ее отца». – «А если у нее нет отца? – спрашивал я. – Или отец сам ее к тому понуждает?» Профессор начинал выстраивать цепь силлогизмов. «Но отчего же мы почитаем за грех, если свободная женщина соединяется своей волею со свободным мужчиной? – продолжал я допытываться. И, к вящему гневу педанта, делал вывод – Самоочевидно: коль скоро Бог прямо наложил на это запрет, то потому, что акт сей по сути своей – акт религиозный…» На что преподаватель отвечал мне: «Сеньор Тенорио, у вас еретический склад ума – уже только в силу любви к противоречиям». А я отвечал: «Это лишь прием, сеньор, не более того, я прибегаю к нему из учтивости: задаю вам труднейшие вопросы, дабы вы их разрешили и тем явили нам тонкость своего ума». Но профессору так и не удалось внятно втолковать мне, почему мужчина обязан жениться на девушке, которую соблазнил, и не должен жениться на проститутке, чье тело купил.

И вот теперь, размышляя о своих нравственных обязательствах перед девицей, я приходил к выводу, что жениться на ней и убить ее отца – вещи логически трудносовместимые, словом, вещи, которые без грубой натяжки немыслимо поставить в один ряд. Сид[26] женился на донье Химене, убив Лосано, но он – ежели романсы не врут – не соблазнял ее прежде; это было формой компенсации за ущерб, который дон Родриго потерпел от короля, юридической компенсацией – как если бы я, убив старика, попросил руки его дочери, дабы не оставлять беззащитную сироту одну-одинешеньку. Нет, нет! Убийство здесь прозвучит фальшивой нотой, царапаньем по стеклу, покажется неловким мазком на картине. Смерть добавит комедийной интриге неуместный трагический оттенок. Верней было бы позвать Командора и сказать ему: «Вы – глупец и пугало гороховое, я решил украсть вашу дочь, а после жениться на ней, просить у вас ее руки и заключить с ней брак подобающим образом. Теперь, когда дело сделано, поступайте, как знаете. Я привел ее в свой дом и обращаюсь, как должно обращаться с сеньорой, и уверяю вас: брак наш вполне законен…» – и так далее. Командор учинит скандал, станет угрожать судебным разбирательством и бог весть чем еще, а в конце концов попросит денег. Я ему их, пожалуй, дам. Но мои высокочтимые предки, там у себя, в отведенной им части загробного мира, отвернутся от меня. И адвокат засмеется своим ехидным смехом – снисходительно, словно знал обо всем заранее: «И чтобы закончить вот этим, ты строил из себя трагического героя? Ради этого, милый племянничек, ты произносил пылкие речи, бросал вызов Богу? Ведь ты обращался к небесам в надежде быть услышанным. Во всяком случае, меня ты встревожил. А оказывается, то были не более чем словесные хлопушки! Все успокоилось свадьбой. Дон Гонсало добился своего – заграбастал твои денежки, и как раз так, как замыслил, приманив тебя женским телом. А то, что это тело его дочери, а не доньи Соль, ничего не меняет».

И адвокат был бы прав. Крыть мне было бы нечем.

– Лепорелло, скажи-ка, в каких случаях соблазнитель избавлен от обязанности жениться на соблазненной им девице?

– Нет таких случаев, коли он кабальеро. Разве что…

– Разве что?

– Разве что он уже женат, хозяин. Но тут и греха будет поболе, потому как он еще и прелюбодействует.

– А ты полагаешь, что плотский грех бесчестит прелюбодея?

– В любой порядочной земле, хозяин, обесчещенным считают супруга. Иль отца, когда речь идет о незамужней девице.

– И по-твоему, это справедливо?

– Тут судить не берусь. Так заведено испокон веку.

– Завел-то это небось дьявол.

Лепорелло дернулся и взглянул на меня сердито:

– Чего уж валить на дьявола все подряд? Человек-то и сам не промах по части дурных дел, и без дьявола управляется.

Я, расхохотавшись, схватил его за руку:

– Разве этому учит тебя богословие?

– Знать не знаю, учит оно этому иль не учит, но тут я и свое рассужденье имею. Избавься мир от дьявола, лучше в мире не будет.