Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 43)

Донья Соль задремала. Я подошел к окну и вдохнул аромат цветов. Весенние волны врывались в комнату, тело мое набухало ими и тоже чувствовало себя весной. Я увидал Лепорелло, который стоял у стены, надвинув шляпу на глаза, словно спал. Рассветные лучи возвращали его одежде цвета. Я тихо окликнул слугу. Он поднял голову и подбежал к оконной решетке:

– Вы здесь?

– Думаю, что скоро выберусь отсюда, хоть нельзя сказать наверняка… Жди меня у площади, на углу.

Он неспешно пошел прочь. А я еще несколько минут постоял у окна, впитывая рассветную свежесть и наполняя ею свои вены. Потом вернулся в полумрак комнаты. Аромат цветов смешивался с ароматом, исходившим от тела доньи Соль, и смесь эта рождала тревожный и будоражащий запах, что-то вроде запаха ладана.

Донья Соль села в постели, скрестив руки и опустив голову на грудь. Я сел рядом и взял ее руки в свои. Она взглянула на меня с нежностью и отстранилась:

– Не трогай меня больше, жизнь моя.

Я собрался было обнять ее, но она выскользнула из моих рук.

– Что случилось?

Она вцепилась в мои плечи и изо всех сил удерживала меня на расстоянии.

– Не знаю, сумеешь ли ты понять…

Я попытался польстить ей своим ответом:

– Почему же нет, если мы – одно и мысли твои принадлежат мне?

Она улыбнулась:

– Нет, Хуан. Нынче ночью мы составляли одно целое, по крайней мере, я была частью тебя и чувствовала, что ты стал частью моего тела и моей души. Но чары уже разрушились…

– В нашей власти вызывать их снова и снова.

Она покачала головой:

– Нет. Мне такое больше не удастся. То, что случилось нынче ночью, случается только однажды, и довольно. Кроме того… – Она отстранилась от меня, руки ее безвольно упали. – Я больше не хочу этого и никогда не захочу. Я много чего успела испытать в жизни, и наслаждения мне опостылели! Когда нынче утром я увидала тебя, мне показалось, что ты дашь мне иное, тогда я еще не знала, что именно, но что-то прекраснее наслаждения, может, даже любовь…

Она вскочила с постели и принялась одеваться. По мере того как она одевалась, к ней словно возвращалась стыдливость, она торопилась прикрыть наготу.

– Как передать тебе, Хуан, что открылось мне там, наверху, в мире, куда ты увлек меня и куда я так мечтала попасть… – Она запнулась и недоверчиво взглянула на меня. – Ты не будешь смеяться?

Я поймал ее руку, повисшую в воздухе, и поцеловал. Она сжала мою.

– Спасибо, Хуан… Я боялась… Все так невероятно и разом так просто! Ты привел меня к любви, помог испытать ее… И разве странно, что в твоих объятиях я нашла Бога? Знаешь, я хотела сделать своим Богом тебя, мечтала забыть моего собственного, а ты вернул меня к Нему… Почему ты так смотришь, Хуан? Благодаря тебе я почувствовала, насколько полно принадлежу Ему, даже в детстве, когда вера во мне была крепче, я не испытывала такого. И поэтому я еще больше люблю тебя.

Видно, в глазах моих отразилась оторопь: я ждал от доньи Соль самых невероятных признаний, самых безумных слов, но никак не этого. Она говорила пылко, будто в экстазе, не ведая, как сильно ранит мою гордость, не ведая, что от нее я узнаю: Господь оставил меня в дураках.

– Теперь я знаю, что ничего плохого в сем мире не совершу, и готова на любую жертву. Да, Хуан, даже умереть на костре, лишь бы Бог простил моего мужа. И такой день, верю, наступит. А до тех пор останусь рабой дона Гонсало и его дочери. Я все сделаю ради нее… – Она вдруг замолкла и схватила меня за руку. – Ты должен жениться на Эльвире! Избавь ее от отца, Хуан! Укради, коли надо! Я дам тебе ключ! Напиши ей письмо, подкарауль в церкви, пусть она на тебя посмотрит! Она тотчас влюбится – и в твоих объятиях станет нежной и доброй! Не говори «нет», Хуан!

Ее взгляд умолял, ее голос подстегивал. Я же в ответ не мог выдавить из себя даже улыбки.

10. Мы добрались до дома с первыми лучами солнца. Я был взбешен, но вместе с тем наиболее трезвая часть моего рассудка требовала, чтобы я как следует обдумал ситуацию и попробовал разобраться в ней. «Ясно одно, Хуан, кое-что ты упустил из виду, ибо Бог – это любовь, и если донья Соль нашла в тебе любовь, значит, ты невольно помог ей прийти к Богу. Ты замахнулся слишком высоко. Лучше оставаться в тени; пускай Его предугадывают, точно не распознав, ты ли есть Бог, на которого они уповают. Тогда ты не станешь препровождать их прямехонько в Его руки, нет, они окажутся в твоей власти. Но это, разумеется, если они веруют. А вот тем, кто веры лишен, было бы недурно открыть тайну Вечного и его прелести, дабы потом мог ты сказать Господу: «Вот Тебе дар мой, но рожден он для Тебя из греха». Было бы недурно, недурно…» Идея показалась мне безупречной, и тут я подумал: а почему бы не испробовать ее на Эльвире. Донья Соль пообещала мне ключ, указала время, когда та каждодневно отправлялась к мессе. У меня оставалась пара часов.

Лепорелло помог мне разуться и принес с кухни кое-какие закуски, потому что оба мы были голодны. Потом он спросил, не желаю ли я вздремнуть. Я ответил, что нет, что хотел бы только прилечь, прямо так, не раздеваясь, и что вскорости нам предстоит снова выйти из дома. Потом он принес бумагу и перо, и я принялся сочинять любовное послание. Письмо вышло длинное, пошлое, витиеватое, я перечел его и, негодуя на себя, разорвал. Дожить до двадцати лет и не научиться начеркать несколько пылких слов юной даме! Мне пришло в голову порыться в отцовских книгах, может, кто из поэтов даст мне урок любовного красноречия… Но отец мой всю жизнь читал только эпико-героические сочинения и богословские трактаты. Я обозлился еще пуще, и гнев погнал меня в патио. Дворик в эти часы был прохладен, пуст и тенист. Меж розами и апельсиновыми деревьями бил фонтан, ласточки пили воду. Черный упитанный кот, притаившись в углу, изготовился к прыжку, затем прыгнул, но толстое брюхо помешало ему достичь цели. Я счел это упреждением себе: велеречивая эпистола обречена на провал. Но как вместить в пять-шесть слов все, что я желал сказать Эльвире? Я сел на скамью рядом с розовыми кустами, глубоко вдохнул аромат цветов и крепко задумался. Дело было спешным и не терпело кружения вокруг да около. Не годился тут и слишком высокий стиль – я помышлял о телесном союзе, но не духовном. Я опять потребовал бумагу и перо и сочинил новое послание, получилось чуть менее двух квартилий. Тоже не слишком коротко, но куда как решительней. Я начал исправлять то тут, то там; вымарал пустые словеса, ужал вступление, и после часа трудов от письма осталось лишь следующее: «Это я сегодня ночью проник в твой дом и стоял так близко от тебя, что пистолет твоего отца был направлен мне прямо в сердце. Я – то, о чем мечтает тело твое. Я вернусь». Внизу я поставил свои имя и фамилию. Письмо, как легко убедиться, содержало только одно утверждение – ложное, но эффектное, да и главная фраза на деле принадлежала не мне – слишком она походила на первые слова Марианы: «Я то, о чем вы мечтаете». Ежели словам этим научил ее Командор, в чем я ни минуты не сомневался, ибо безграмотной девице в жизни самой не додуматься до столь театрального зачина, то я возвращал мяч, но теперь уж с камнем внутри, иначе говоря, я отразил удар оружием противника, но сперва как следует наточил его.

Часы на Хиральде[25] пробили восемь раз. Я поднялся в свою комнату, сменил платье на более легкое и нарядное, а потом, спрятав письмо в карман, направился к церкви, где Эльвира имела обыкновение слушать утреннюю мессу. Лепорелло плелся сзади. До места мы добрались загодя, так что у нас осталось время побродить и посмотреть, кто входил в храм и кто оттуда выходил. Там было сколько угодно красивых девушек, которые поглядывали на нас в ожидании комплиментов, но при них неотлучно находились хранители их чести, готовые испепелить нас взглядами. Нищим, толпившимся у церковных врат, я подал милостыню золотом и поспешил покинуть это место, спасаясь от докучливых благодарений.

Эльвира явилась ровно в девять, с двумя дуэньями по бокам и двумя слугами за спиной. Я заметил их издали, и у меня хватило времени встать в дверях и там дожидаться – одна из нищенок охотно уступила мне свое место и даже подмигнула, разгадав мой коварный замысел: «Коли надобно тайком передать записочку, положитесь на меня». Как только Эльвира приблизилась, я метнул на нее дерзкий взгляд. Она споткнулась, я послал ей улыбку. Она подняла вуаль и открыла лицо, я взглядом поблагодарил ее. Заметив, как она затрепетала, я показал ей свою руку с зажатым в ней посланием. Эльвира на миг замешкалась и вздохнула. Я жестом пояснил, что она вольна принять письмо иль отвергнуть. Проходя мимо, она уронила молитвенник; один из слуг кинулся за ним, но я успел наступить на книгу. Слуга свирепо выпятил грудь. Я тоже принял воинственную позу. Мы обменялись грозными взглядами, но, видно, он все же одумался и сделал шаг назад, я смог нагнуться и поднять книгу. Эльвира громко промолвила: «Отец убьет вас». Я ответил: «В этом нет нужды, дочь уже сразила меня наповал». Она спрятала письмо в перчатку и торопливо вошла в церковь.

Нищенка снова подмигнула мне:

– Попали без промаха, кабальеро. Накинули уздечку…

Эльвира села в один из первых рядов. Я наблюдал за ней, укрывшись за колонной: она уткнулась в молитвенник и не поднимала головы, но я разглядел, как дрожали ее губы. Лепорелло стоял рядом со мной и самозабвенно следил за полетом мухи, ему не было дела до моих забот.