Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 31)

Пополудни жара сделалась нестерпимой. Я велел открыть окна залы, выходившие на тенистую улочку, и сел у оконной решетки, держа в руках книгу, но читать ее у меня не было никакой охоты. Тут вошел Лепорелло и объявил, что меня почтил визитом Командор де Ульоа и настаивает на встрече, ссылаясь на свою дружбу с покойным и утверждая, что эта самая дружба давала ему чуть ли не отцовские права на меня.

Дон Гонсало де Ульоа, когда я увидал его вблизи и с вниманием выслушал, показался мне актером, и, пожалуй, даже великим актером, но из тех, кто полагает, будто жизнь в том и состоит, чтобы личность заменить личиной, а потом приноровиться к маске и жить по ее указу. Одет он был в черное, и в костюме его, уже по-весеннему легком, самой броской деталью был крест Калатравы[24]. Он сразу кидался в глаза, и всякому становилось понятно – крест вполне мог заменить собой Командора, по крайней мере, только об этом и мечтал дон Гонсало. На мой же взгляд, не менее важным дополнением к кресту служило и лицо – оплывшее, багровое, толстогубое, с огромным носом и свирепым взором. Именно такое лицо полагалось иметь Командору, и дон Гонсало терпеливо лепил его, доводил до совершенства, чтобы оно соответствовало высокой должности. Так, во всяком случае, мне подумалось. Лицо огромной куклы, напыщенной и важной, годной на то, чтобы держать бразды правления, вышагивать во главе разного рода процессий и председательствовать на заседаниях трибунала по проверке чистоты крови. Туловище у него тоже было огромным, с огромной же головой. Руки, которые он протянул ко мне, привели меня в ужас, а от объятия его у меня перехватило дыхание.

– Любезный сын мой, Дон Хуан!

Голос его дрогнул, и он зарыдал, сокрушаясь по поводу кончины дона Педро. Нет, он, конечно же, не дозволял себе усомниться в том, что отец мой заслужил вечное спасение. Нет, слезы его были о другом: о свалившемся на него сиротстве…

– Поверь, сын мой, другом, истинным другом умел быть твой отец. Да каким верным! Случались тяжкие времена, когда лишь благодаря тайной щедрости его я мог вести достойный моего положения образ жизни.

И прочее и прочее в том же духе. Он говорил, расхаживая по зале, но внезапно смолк, уставившись на одну из картин.

– Неужто Тициан?

– Право, не знаю.

– Тициан, какие сомнения, достаточно взглянуть. Это ж целое состояние! А вон там – Эль Греко. И натюрморт талантливого юноши по имени Веласкес, теперь прибившегося ко двору. Отец твой знал, на что потратить деньги.

И Командор принялся все осматривать и обнюхивать, и все-то находил превосходным, и все-то стоило громадных денег – мебель, ковры, гобелены и даже мраморные плиты, покрывавшие пол.

– Твое наследство в дукатах потянет тысяч эдак на двести. Да рента на столько же – в мараведи. Эх, что тут толковать, жениться, немедля жениться!

– Теперь я мечтаю лишь о прохладе. Меня словно заживо поджаривают на костре.

– Вольно же тебе в такое пекло оставаться здесь! В твоей усадьбе на Гвадалквивире веет ветерок. А ближе к вечеру там будет сущий рай.

Кажется, он знал о наших владениях больше моего: где располагались апельсиновые сады, а где – оливковые рощи или виноградники, сколько они давали в год доходу и кто покупал урожай.

– Та усадьба, что у Гвадалквивира, – для отдыха, летом твой отец имел обычай наезжать туда вечерами. Место славное! А отчего бы нам туда теперь же не отправиться?

Спорить с ним не было никакой возможности. В мгновение ока он отдал распоряжения кучерам и слугам. Лепорелло весело поглядывал то на него, то на меня и не мог ничего уразуметь. Я же только улыбался – а что еще мне оставалось?

– В путь, в путь! Нам надобно добраться засветло. Ах, как славно сидеть под лимонами, когда нещадно палит солнце. А ведь дороги туда всего минут тридцать.

Да, всего-то полчаса, ежели отсчитывать от моста Трианы. Мы сидели в экипаже, окна были задернуты занавесками. Он обмахивался шляпой. Я расстегнул куртку, но чувствовал, как пот струится у меня по груди. Мы слышали голоса кучера и сидевшего на задке Лепорелло – они кляли зной, солнце и саму затею куда-то ехать.

Когда мы добрались, до захода солнца оставалось еще около часа. Дом был выстроен на холме, а склон холма мягко переходил в берег реки. Дом не отличался большими размерами – в два этажа, беленый, с зелеными ставнями и решетками. Внутри царили полумрак и прохлада. Я рухнул в кресло, стоявшее в углу передней комнаты. Сбросив камзол, я остался в одной рубашке и предложил Командору последовать моему примеру.

– Ну что, мальчик мой, небось охота вздремнуть? – спросил он. – Поспи, поспи, а я пойду разведаю, что здесь да как.

Я и вправду заснул. А когда пробудился, солнце уже почти скрылось и едва виднелись последние его лучи. Командор стоял передо мной, держа в руке канделябр. Лицо его пламенело от возбуждения.

– Какие богатства, мальчик мой! Тебе и невдомек, сколько добра ты получил! Только собранное в этом доме потянет на тридцать тысяч дукатов. Сплошь серебро, все лучшее из лучшего! Да ты самый богатый наследник в Севилье!

Я сидел, прикрыв глаза, и с улыбкой слушал его. Для Командора все в мире, и прежде всего в моем доме, имело свою цену. Он подсчитывал стоимость мебели, ковров, посуды и даже кухонных котлов, которые, по видимости, тоже были какими-то диковинными. Меня начала утомлять болтовня этого сеньора, который, кажется, ошибся в выборе профессии, ему надлежало бы сделаться оценщиком. Когда терпение мое стало иссякать, я умолил его пойти продолжить осмотр и спросил, не согласится ли он составить для меня на листе бумаги опись, после чего он поспешно удалился в сад.

Уже опускались сумерки, и старый Гвадалквивир оттуда, снизу, поманил меня к себе. Я стоял и смотрел, как бежит вода. Она была прозрачной и порой завивалась крошечными водоворотами. Я видел гальку на дне, быстро плывущие мелкие растения. Вдруг мне захотелось обнажить руку и опустить в воду. Какое блаженство – чувствовать кожей мягкий напор воды и в шуме широкого потока улавливать еле приметные звуки! Я задумался: какой смысл все это имело и отчего сердце мое наполнялось счастьем? Но ответа не нашел. Теология учит, что счастье – состояние человека пред лицом Бога; но тут были лишь моя рука да вода – и ударенья воды о руку, и легкий шум. И разумеется, была еще луна, которая уже всплывала на небеса, и были воздух и цветы – но это уже во-вторых. Я не находил ответа, что меня вовсе не огорчало, ведь от руки блаженство разливалось по всему телу, верней, по всему существу моему. В некий миг я вдруг ощутил себя продолжением реки, частью воздуха, стал растворяться в аромате цветов… Словно из моего существа начали пробиваться корни и жаждали укрепиться в том, что меня окружало, – дабы мог я стать одним огромным целым с миром окрест меня. И счастье мое достигло вершины, и по телу пробежала неведомая доселе дрожь.

Когда по возвращении домой я рассказал о случившемся Командору и Лепорелло, дон Гонсало спросил меня:

– И как это было?

– Точно мурашки пробежали по всей коже.

– А долго ли продолжалось?

– Пока я не очнулся и не понял, что я – не вода, не воздух и не аромат. Что я – это только я, Дон Хуан Тенорио. И оттого почувствовал себя глубоко несчастным.

В глазах старика блеснула искра догадки, и лицо его озарилось торжествующей улыбкой, которую он поспешил упрятать поглубже. Наверняка именно так смотрел он на серебряный поднос, прикидывая в уме его стоимость.

– Мой дорогой Хуанито! Позволь обнять тебя!

Я снова оказался зажатым в его огромных ручищах.

– Отчего это вы так возрадовались?

– Из твоего рассказа я вывел, что ты еще совсем юнец, и мне придется многому научить тебя, пока ты не сделаешься настоящим мужчиной. – Он потащил меня к скамье и усадил рядом с собой. – То, что испытал ты у реки, со мной случилось давным-давно, но то же самое всякий однажды испытывает. К тебе, хвала Господу, это пришло в должный срок. А успей ты принять духовный сан, все могло бы обернуться бедой.

По правде говоря, я был смущен, и, видимо, на моем лице отражалось это смущение либо даже оторопь.

– Послушай, сейчас я попытаюсь растолковать, что с тобой приключилось. Вернее, что ты испытал нынче впервые и от чего пришел в замешательство, не умея объяснить себе этого. Скажи-ка, а неохота ли тебе теперь вскочить на коня и скакать, скакать ночь напролет неведомо куда, чтобы с первыми лучами солнца повалиться на цветущий луг и проспать долго-долго?

– Да. Именно так.

– А не чувствуешь ли ты теперь прилива щедрости, когда можно отдать свое состояние первому, кто о том попросит, и отдать даже жизнь, ежели она кому-то понадобится?

– Да! И это тоже!

– А не было ли и так, что впервые почудилось тебе, будто ты одинок, вернее, будто чего-то тебе недостает, будто отняли от тебя половину?

Я пылко закивал головой, потому что Командор каждым выстрелом попадал точно в цель.

– Да! Да! Я все это чувствую! Но отчего так?

– Оттого, что природа требует своего, сын мой. Природа – старая самовольница, и рано или поздно мы попадаем в ее ловушку.

Я вспомнил свои богословские познания и ухватился за них, как за соломинку, желая заставить его замолчать.

– Господня благодать уберегла нас от власти природы и помогает жить превыше ее.