Гонсало Бальестер – Дон Хуан (страница 28)
– Я пришел сделать это.
– Зачем?
– Не только чтобы освободить вас из-под власти призрака, но прежде всего, чтобы завоевать для себя. Такие поступки совершаются либо ради любви, либо не совершаются вовсе.
Она взглянула на меня с изумлением:
– Так вы… меня любите?
– Да.
– Ах, мне очень жаль! Но я не могу полюбить вас, не могу.
Как ласково она произнесла эти слова, как боялась причинить мне боль! Она опустилась на ковер, встала на колени – но в позе ее не было мольбы, видно, она просто к ней привыкла – и протянула ко мне руки в знак полной своей искренности:
– Вы должны понять. Я – влюблена.
– В кого?
– В Дон Хуана.
– Вы надеетесь когда-нибудь снова встретиться с ним?
– О нет! Да это мне и не нужно! Я счастлива уже тем, что люблю. Трудно объяснить, но для меня это совершенно новое чувство, словно я открыла: по-настоящему живешь, только когда живешь ради другого существа.
– Но не ради призрака!
– Пусть так, раз я счастлива…
– Очень скоро, проснувшись утром, вы обнаружите, что обманывали себя, что выдумали себе любовь, которой в действительности не испытываете, только чтобы исцелить раненое самолюбие.
Она засмеялась:
– Нет! Я вовсе не самолюбива. Да и все это слишком сложно для меня. Я просто люблю, люблю… как любит обычная девушка.
– Но кого?
– Я вам уже сказала.
– Спешу сообщить, что нынче утром Лепорелло признался мне: они с хозяином – два фигляра. Все, что они говорили и делали, – плутовство, обман.
– Но ведь все, что пережила я, – самая настоящая правда и случилось на самом деле.
– Разумеется. Ваши восхитительные чувства были реальными, потому что сами вы восхитительны. Но вот причина, их пробудившая…
– Причина!
Она буквально подпрыгнула, и очень изящно. И, стоя передо мной, смотрела очень грозно.
– Никто лучше меня этой причины не знает, и никто не вправе оспаривать ее реальность! А имя ей можно придумать какое угодно…
Вдруг она запнулась:
– К тому же ведь это вы назвали имя. Мне в нем нужды не было.
– Ну имя-то особой роли здесь не играет. Я хочу спасти вас не от имени, а от того, кто под ним скрывается.
– Неотразимый мужчина. Мужчина, которого мне не суждено больше увидеть, хотя он и сделал меня счастливой на всю оставшуюся жизнь. От этого, от счастья, желаете вы меня спасти? Зачем?
– Потому что вы нужны мне.
Боже мой! Я слушал себя и не верил собственным словам, тому, с каким спокойствием, с какой уверенностью я отвечал на взгляд Сони и оспаривал неоспоримые доводы. Видно, со мной случилось что-то удивительное. В нормальном состоянии я вел бы себя совсем иначе. Я очень робок и, главное, остерегаюсь навязывать свое мнение другим. Я всегда уважал чужую свободу и никогда не позволил бы себе просить женщину отказаться от счастья, чтобы сделать счастливым меня самого. Мое нынешнее поведение абсолютно не вязалось с моим нравом, и, поняв это, я в душе устыдился: ведь и внешность моя, надо думать, теперь тоже была чужой. Я припомнил слова Лепорелло. А что, если и вправду душа Дон Хуана перелетела из его тела в мое и, обосновавшись тут, передала мне его решительность и самоуверенность? Ладно. Само собой разумеется, я не верил, что подобное возможно в буквальном смысле – в смысле перемещения чьей-то души в пространстве, но ведь может быть, что я теперь действую под влиянием какого-то внушения или гипноза и выполняю чужую волю. Допустив подобный вариант, я почувствовал острое желание вновь сделаться самим собой и произносить свои собственные, пусть и не такие гладкие, фразы. Ведь я по-настоящему любил Соню, и для меня было унизительно пользоваться взятыми напрокат словами. Но я не знал, как опять стать самим собой. Из-под маски внешней самоуверенности начал пробиваться голос моего отчаяния: так каторжник ударяет цепями о камни, но из железа летят лишь бесполезные искры. И тут в какой-то тайной глуби, куда, видно, не добралась та перелетная душа, родилась идея:
– Послушайте, мадемуазель.
Кажется, я сказал это очень властным и резким тоном, совершенно мне чуждым, так что Соня опешила и даже слегка испугалась:
– Что с вами?
– Я прошу вас выслушать меня. Я должен кое-что вам объяснить, и, возможно, слова мои прозвучат бесцеремонно. Постарайтесь не обращать на это внимания и ответьте с полной откровенностью. Вы быстро поймете, к чему я клоню.
– Спрашивайте, что вам угодно.
– Всего пару дней назад или, скажем, вчера вы бы ответили мне так же покорно?
– Не знаю.
– Вспомните, пожалуйста. Вспомните, какое впечатление я на вас произвел, что вы обо мне думали до сих пор? Разве вы не отнеслись ко мне, как к некоему предмету, который случай – или, если угодно, судьба – бросил на вашем пути?
– Вы правы.
– Разве был я для вас вчера, позавчера, все то время, пока мы были вместе, пока мы разговаривали, чем-то большим, чем простым статистом?
– Нет, не были.
– А несколько минут назад, когда вы открыли мне дверь и улыбнулись очаровательной улыбкой, так по-человечески, как вы улыбались только Дон Хуану, почему вы это сделали?
– Не знаю.
– Вы заметили какую-то разницу между человеком, который вчера вместе с вами искал Дон Хуана, и сегодняшним гостем?
Соня отпрянула, отступила на несколько шагов назад, стала вглядываться в меня с нарастающим изумлением, тихо вскрикнула и тотчас подавила крик.
– Вы стали другим, правда?
– Вот именно. Но в какой-то мере я остался и самим собой.
Я поднялся и шагнул к Соне, почти приперев ее к подоконнику. Она смотрела на меня удивленно, едва ли не испуганно. Как легко было догадаться, она совсем растерялась, на нее накатила тревога, скорее всего, пока еще бессознательная.
– Да не бойтесь вы. Мои жесты и весь этот внешний лоск, да и сама манера говорить наверняка мне не принадлежат, но слова-то остались моими, и говорю я то, что хочу.
– Что вам нужно?
– В первую очередь, чтобы вы не поддавались на обман и сумели отличить во мне фальшивое от настоящего.
Ответ поразил Соню настолько, что она рассмеялась:
– Но если дело обстоит так, зачем вам понадобилось меня обманывать?
– Мне это не нужно. Все сказанное до сих пор – чистая правда: я люблю вас и хочу спасти от Дон Хуана. Но говорилось это… словно устами другого человека. Выслушайте меня до конца, не перебивайте. Всего полчаса назад мне сообщили, что душа Дон Хуана переселилась в мое тело, а вместе с ней в меня перелились и кое-какие из его выдающихся достоинств. Понимаю, насколько глупо это звучит, но факт остается фактом: под каким-то, видимо, гипнотическим, воздействием я обрел смелость и даже шарм, которых прежде был начисто лишен, благодаря чему вы встретили меня улыбкой, а смелость помогает мне вести разговор таким вот образом и без стеснения открыть вам всю правду. Не в моей воле избавиться от этого морока, зато я могу рассказать вам обо всем, предупредить, что на самом деле я не такой – отнюдь не дерзкий, не сердцеед, напротив, уж на кого, на кого, а на Дон Хуана я похож меньше всего: ведь я – весьма застенчивый и не слишком уверенный в себе человек. В обычном состоянии я не рискнул бы признаться вам в любви. Теперь – дело другое. Мало того, теперь я наверняка сумел бы добиться своего, сумел бы завоевать ваше сердце. Только вот рано или поздно вся эта показная привлекательность слетит с меня, я снова стану собой, и что тогда? Нет, я неспособен обмануть женщину, а это было бы обманом.
Эффект от моих слов оказался сильней, чем я мог надеяться. По мере того, как я говорил, словно колдовские чары обволакивали Соню, ее пленяла сросшаяся с ними приманчивая форма, которая маскировала их непритязательную суть. Речь моя завораживала ее и точно притягивала ко мне. Когда я замолчал, она положила руки мне на плечи. И руки ее делались все нежнее, а в глазах запылал огонь, и лицо озарилось светом, какого я до сих пор не видел. Словно она уже успела полюбить меня. Это было так неожиданно, так стремительно… Я смутился. Что не помешало мне вполне трезво просчитать: ее внезапный порыв явился точно в момент, когда я достиг вершины вдохновения и должен был выглядеть особенно привлекательным. И в такой четкой синхронности мне почудился некий наигрыш, она показалась мне подозрительной, и я начал прикидывать, не подстроено ли все заранее, нет ли здесь какого злого умысла. А вдруг Соня участвует в их комедии, вдруг действует заодно с Дон Хуаном или, по крайней мере, с Лепорелло. Тогда все вставало на свои места: не только эта вот неправдоподобная влюбленность, которая засветилась в ее взгляде, но и предыдущие эпизоды, вся очевидная странность некоторых ее мыслей, явная литературность событий. Соня играла комедию, в которой мне отводилась роль простака и шута. Женщина из казино, скорее всего, тоже была с ними заодно.
Я решил держаться начеку и дальше продолжать играть свою роль, но не забывая, что это была именно роль, а потом сделать неожиданный финт, спутать им все карты и устроить совсем иной финал.
– Великолепно, – сказала Соня.
– А теперь прошу вас – отойдите, ведь это не ко мне протянуты ваши руки.
Она отшатнулась. И как-то смешалась.
– Я вас не понимаю.
– Что ж тут не понимать.
– Вот они – мои руки, а вот – ваши плечи. Мои руки лежали на ваших плечах, а я стояла перед вами. Разве вы не сказали, что любите меня?
– Сказал.