«Мы ахейцы, унесенные из Трои натиском
разных ветров, над великою глубью моря.
Мы плывем домой, но неверным путем, неверной
дорóгой – таков, вероятно, замысел Зевса.
Заявляем гордо: мы – воители Агамемнона,
Атрида, чья поднебесная слава огромна,
он разграбил великий город (сколько народа
он погубил!), а мы, пришлецы, припадаем
к твоим коленям, одари гостей как хочешь,
сделай подарок, по законам гостеприимства.
Побойся богов, сильнейший, ведь мы – просители;
Зевс – он мстит за просителей и гостей, странно —
приимный, сопутствует гостю и держит в почете».
Так я сказал. Он ответил, жестокий в сердце:
«Глупый ты, странник (или приплыл издалёка),
велишь бояться богов, уклоняться от гнева.
Пренебрегают циклопы Зевсом-эгидодержцем
и богами блаженными – мы сильней намного;
ни тебя, ни спутников не пощажу (не пугает
Зевсова злоба), разве что сердце обяжет,
но скажи, чтобы ведать, где ты оставил корабль,
крепкий, далеко ли отсюда или поблизости?»
Так он меня испытывал, но я догадался,
многоумный, отвечал изворотливым словом:
«Корабль разломал Посейдон, земли сотрясатель,
швырнул на камни вашей земли, приблизив
к закраине (ветер из моря вынес корабль),
вместе мы спаслись от неизбежной смерти».
Так я сказал. Не ответил, безжалостный в сердце,
быстро поднялся; рукою, простертой к спутникам,
схватил двоих, размозжил, как щенков, о землю:
мозг головной излился, увлажняя землю.
Он разрезал обоих, приготовил ужин.
Он сожрал их, как лев, горами вскормленный, —
всё без остатка: мясо, потроха и кости.
Увидев злодейство, мы взвыли, воздевая руки
к Зевсу; беспомощность сжала каждое сердце.
Когда циклоп наполнил огромное брюхо
человечиной, запив молоком неразбавленным, —
заснул в пещере, разлегшись между овцами.
В бесстрашном сердце я замыслил приблизиться,
выхватить острый меч, висящий в ножнах,
нащупать, где печень прикрыта грудною клеткой,
нанести удар, но другой удерживал помысел:
тогда бы мы погибли неизбежной смертью,
ведь мы не смогли бы сдвинуть руками камень
огромный, который стоял в высоком проеме.
Проливая слезы, ждали бессмертную Эос.
Розовым проблеском ранняя Эос явилась.
Он развел огонь, передоил, как должно, стадо
и подложил сосуночка под каждую матку.
Когда наконец поспешил завершить работу —
снова схватил двоих и приготовил кушанье.
Позавтракав, вывел наружу тучное стадо,
легко отодвинул огромный камень и снова
установил в проеме, будто колчан закупорил;
присвистнул и тучное стадо направил в горы.
Я остался в пещере обмысливать злобно
расплату, лишь бы Афина вняла молитве.
Лучшим представился в сердце замысел этот:
возле загона лежала циклопья палица,
огромная – зеленый ствол маслины, срубленный,
чтобы носить, подсохший, на вид подобный
мачте на двадцативесельном, черном судне,
широком, грузовом, плывущем по морю,
