Гомер – Илиада (страница 57)

Кубок и я, при отходе, оставил в отеческом доме; Но Тидея не помню; меня он младенцем оставил В дни, как под Фивами градом ахейское воинство пало. Храбрый! отныне тебе я средь Аргоса гость и приятель. Ты же мне – в Ликии, если приду я к народам ликийским. С копьями ж нашими будем с тобой и в толпах расходиться. Множество здесь для меня и троян, и союзников славных; Буду разить, кого бог приведет и кого я постигну. Множество здесь для тебя аргивян, поражай кого можешь. Главк! обменяемся нашим оружием; пусть и другие Знают, что дружбою мы со времен праотцовских гордимся”. Так говорили они – и, с своих колесниц соскочивши, За руки оба взялись и на дружбу взаимно клялися. В оное время у Главка рассудок восхитил Кронион: Он Диомеду герою доспех золотой свой на медный, Во сто ценимый тельцов, обменял на стоящий девять. Гектор меж тем приближился к Скейским воротам и к дубу. Окрест героя бежали троянские жены и девы, Те вопрошая о детях, о милых друзьях и о братьях, Те о супругах; но он повелел им молиться бессмертным Всем, небеса населяющим: многим беды угрожали! Но когда подошел он к прекрасному дому Приама, К зданию с гладкими вдоль переходами (в нем заключалось Вкруг пятьдесят почивален, из гладко отесанных камней, Близко одна от другой устроенных, в коих Приама Все почивали сыны у цветущих супруг их законных; Дщерей его на другой стороне, на дворе, почивальни Были двенадцать, под кровлей одною, из тесаных камней, Близко одна от другой устроенных, в коих Приама Все почивали зятья у цветущих супруг их стыдливых), Там повстречала его милосердая матерь Гекуба[344], Шедшая в дом к Лаодике, своей миловиднейшей дщери; За руку сына взяла, вопрошала и так говорила: “Что ты, о сын мой, приходишь, оставив свирепую битву? Верно, жестоко теснят ненавистные мужи ахейцы, Ратуя близко стены? И тебя устремило к нам сердце: Хочешь ты, с замка троянского, руки воздеть к Олимпийцу Но помедли, мой Гектор, вина я вынесу чашу Зевсу отцу возлиять и другим божествам вековечным; После и сам ты, когда пожелаешь испить, укрепишься; Мужу, трудом истомленному, силы вино обновляет; Ты же, мой сын, истомился, за граждан твоих подвизаясь” Eй отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор: “Сладкого пить мне вина не носи, о почтенная матерь! Ты обессилишь меня, потеряю я крепость и храбрость. Чермное ж Зевсу вино возлиять неомытой рукою Я не дерзну, и не должно сгустителя облаков Зевса Чествовать или молить оскверненному кровью и прахом. Но иди ты, о матерь, Афины добычелюбивой В храм, с благовонным курением, с сонмом жен благородных. Пышный покров, величайший, прекраснейший всех из хранимых В царском дому, и какой ты сама наиболее любишь, Взяв, на колена его положи лепокудрой Афине; И двенадцать крав однолетних, ярма не познавших, В храме заклать обрекайся ты, если, молитвы услыша, Град богиня помилует, жен и младенцев невинных; Если от Трои священной она отразит Диомеда, Бурного воя сего, повелителя мощного бегства. Шествуй же, матерь, ко храму Афины добычелюбивой; Я же к Парису иду, чтобы к воинству из дому вызвать, Ежели хочет советы он слушать. О! был бы он там же Пожран землей! Воспитал Олимпиец его на погибель Трое, Приаму отцу и всем нам, Приамовым чадам! Если б его я увидел сходящего в бездны Аида,